Глава 38. Саша

Мы сидим за столом, и кажется, что время остановилось. Каждое движение — словно нож по коже. Ева рядом, дышит спокойно, улыбается, но у меня — внутри шторм. Три недели прошло с того момента, когда я чуть не потерял её. Три недели, а страх всё ещё сидит в груди, будто застрявший зверь. Я боюсь закрыть глаза ночью, боюсь уснуть без ощущения её тела рядом.

Две кровати в больнице мы сдвинули так, чтобы быть вместе, чувствовать дыхание друг друга. И это желание было скорее моё, чем её. Потому что мне катастрофически её мало. Да и страх теперь руководит мной куда сильнее обычных желаний и прихотей.

Я улыбаюсь Еве, беру её руку, слегка касаюсь пальцами, но внутри всё кричит.

Кричит от страха потерять её снова.

Страх, который поселился во мне после пляжа, не отпускает. Он огромный, тяжёлый, словно кирпичи давят на грудь. И я понимаю: это любовь, но такая жгучая, что может сжечь меня изнутри.

Ещё неделю назад я кричал Эльдару Высотникову в лицо ругательства и обещал уничтожить, если он будет мешать нам с Евой быть вместе. Клялся, что никогда не сяду с ним за один стол.

И вот спустя неделю мы все сидим за этим столом.

Словно это пункт переговоров. Первый шаг к примирению. Не обещаю, что у меня это выйдет, но ради Евы я готов стараться. И дело не в том, что я до сих пор испытываю к Кате хоть какие-то чувства. Нет. Это скорее отголоски их предательства. Воспоминания, которые уже ничего не приносят. Тут дело даже больше в настоящем времени. В том, что Еве никто ничего не сказал. Что никто не подумал о её внутреннем состоянии. Не спросил, любит ли она ещё меня? Смогла бы простить? Просто дать ей выбор. Какой бы ни был этот выбор — но он её.

Я не говорю, что сам поступил правильно. На самом деле я был ещё бо́льшим эгоистом. Не хотел признавать слабость. Не хотел показывать себя ломаным, ничтожным, беспомощным. А всё оказалось куда проще. Я не хотел, чтобы она видела меня калекой. Слабым. Отсюда и согласие на операцию. И реабилитация. И дикое желание — снова ходить.

А всё, что нужно было, — это всего лишь просто ей позвонить. Вот так без подготовки. И тогда бы не было девяти месяцев взаимного одиночества после того, как я вспомнил. И не было бы Антона. Не было Виты. И она бы не попыталась её убить.

Мы бы могли избежать стольких ошибок и боли.

— Катя, передай мне рыбу, пожалуйста, — просит рядом Ева. Она тянется за тарелкой и протягивает её. Я ловлю Еву за руку, останавливая, и сам беру тарелку с рук Кати.

Каждое движение — испытание. Передаю тарелку с едой принцессе, и сердце колотится так, будто готово вырваться. Я вижу её глаза: спокойные, уверенные, как будто весь мир на месте и всё под контролем. Ева улыбается, и эта её улыбка — моё маленькое счастье. Хочу закрыть глаза и просто быть с ней, держать её за руку, не думать о взглядах, о семье, о прошлом. И это будет. Скоро. Когда останемся наконец-то одни.

Я ощущаю её запах, слышу лёгкое дыхание, чувствую тепло кожи, и одновременно внутри меня — лавина эмоций: тревога, злость, ревность, любовь. Всё смешалось, давит, ломает. Но ради неё я готов терпеть всё: холодные взгляды, недоверие, проверки. Всё. Только бы быть рядом.

И когда наши глаза встречаются, я вижу в её взгляде ту же уверенность, что и на пляже. И в этот момент внутри меня что-то щёлкает. Я могу дышать. Я жив, потому что она рядом.

И даже если весь мир против нас, даже если я сам не знаю, как удержать этот баланс, даже если страх сжимает сердце до боли — я знаю одно: я не отпущу её. Никогда больше.

Вечер, как ни странно, прошёл без происшествий. Ни вспышек, ни громких слов, ни того, чего я ожидал, — просто тихое, натянутое перемирие. Словно мы с Эльдаром стояли по разным концам тонкой нити, и каждый знал: дёрни чуть сильнее — порвётся. Поэтому оба держали себя. И всё только ради Евы.

Когда мы поднялись из-за стола и начали собираться, её родители будто намеренно создавали спокойную, мягкую атмосферу. Они окружали Еву заботой, между делом благодарили меня, отец хлопал по плечу, задавал какие-то тривиальные вопросы — словно старались сделать так, чтобы этот вечер стал началом чего-то нового, пусть и хрупкого.

— Спасибо, что пришли, — сказал Давид Дмитриевич, когда мы уже стояли у двери. — Это важно. Для всех нас.

Я кивнул. Не стал говорить, что делал это только ради неё — он и так знал.

Мама Евы обняла её крепко, немного дольше обычного, будто боялась снова потерять. Потом обняла и меня — тихо, осторожно, как будто впервые признала в своём жесте: ты теперь тоже наш, хочешь ты этого или нет.

Мы вышли на улицу. Небо было тёмным, чистым, воздух — прохладным, освежающим. Ева сразу переплела пальцы с моими, словно так мы соединяемся заново после всех этих людей, слов и напряжения.

Когда мы сели в машину, она повернулась ко мне, и в её взгляде было то самое — спокойствие, нежность и что-то такое, что прожигает насквозь.

— Саша… — она тихонько коснулась моей щеки. — Спасибо тебе.

— За что? — хрипло спросил я, не отпуская её ладонь.

— За то, что выдержал. Что не ушёл. Что это всё… — она махнула рукой в сторону дома, семьи, — не испугало тебя. Не отвернуло. — Она наклонилась ближе. — Спасибо, что ты был рядом. Что ты есть.

Слова застряли в горле. Потому что это всё, что я хотел — быть рядом. И всё, чего я боялся — что однажды она скажет «ты не справился».

Но она смотрела на меня так, будто я справился с чем-то куда большим, чем семейный ужин.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Очень. До невозможного.

И в груди что-то сорвалось, рухнуло, разбилось и собралось заново — в одно огромное чувство, которое невозможно было удержать.

Домой мы ехали не спеша. Тихо играла музыка в машине. Ева смотрела в окно и думала о чём-то своём. А я... эгоистично раздевал её уже. Снимал это красивое платье. Потом чулки. Хотя нет. Их оставлю. Сниму только бельё.

Я изголодался по ней. Хотя она и рядом. Но мне всегда мало. Жадина я. Знаю. Главное, что она принимает меня любого.

Стоило закрыть за собой дверь, как воздух изменился — стал плотнее, горячее, будто в этой квартире остались только мы и всё, что мы не могли выразить за тем столом.

Кстати, это не к месту сейчас — но мы переехали. Я не хотел привозить Еву в ту квартиру, где жил человек, который собирался её убить. Я сразу это понял, стоило после больницы нам подъехать к дому. Она даже в подъезд не смогла зайти. Вдруг побледнела. Обернулась ко мне и, открыв рот, начала тяжело дышать. Словно задыхалась.

Я подхватил её под руку и увёл обратно в машину. Я понимал, что больше я её туда не привезу.

Зато те два дня, пока мы искали новую квартиру, прошли задорно и весело. Мы ездили по всему городу, просматривали квартиры, вид из окна. Мы смеялись. Это было... как свежий глоток воздуха в наших отношениях. Словно на секунду я смог забыть, что чуть её не потерял.

Ева подошла ко мне, и я вернулся мыслями в нашу новую квартиру. Шаг, ещё шаг. Её руки поднялись в воздух, и она меня обняла. Просто прижалась всем телом, так крепко, что я почувствовал, как её сердце бьётся прямо в моё.

— Я скучала, — выдохнула она в мою шею. — Скучала по нам. Вот таким вот простым и счастливым. Мы же не будем больше...

Мне больше не нужно было ничего. Ни слов, ни объяснений.

— Не будем, — не знаю, что скрывалось за её «мы не будем», но я точно знал, что в наших отношениях больше не будет частицы «не».

Я поднял её лицо ладонями, провёл большим пальцем по щеке — и поцеловал. Сначала осторожно, как будто боялся снова ранить её своей силой. Потом глубже. Горячее. С отчаянной, почти больной нежностью.

В этой близости не было спешки. Только необходимость. Тоска. И то чувство, которое я держал в себе все эти недели: я мог потерять её. И потому сейчас хотел принадлежать ей полностью.

Ева отвечала так же — жадно, смело, будто в каждом её прикосновении было: я здесь, я живая, я твоя.

Мы двигались вслепую, будто нас вело не тело, а чувство, которое переполняло обоих. Я ощущал её дыхание, тепло кожи, вибрацию тихих вздохов.

Она была словно огонь — тёплый, живой, настоящий. Тот огонь, который возвращает к жизни, а не сжигает.

Уже в спальне я набросился на неё как зверь. Сделал то, о чём так долго мечтал. Я снял платье. За ним бельё. Оставил на своей девочке только чулки. Её длинные ноги казались ещё длиннее. Аккуратная грудь двигалась при вдохе и выдохе. И стонал только от возможности смотреть на неё.

Ева подошла медленно. Она стащила с меня водолазку, затем медленно освободила от пояса. Расстегнула ширинку и опустила брюки вместе с трусами. Я сделал шаг в сторону, чтобы освободиться от них, и подошёл ближе к Еве. Мне хотелось всего одновременно. И целовать её, и облизывать грудь, и трогать между ног, и входить в неё до упора. Хотелось впиться в губы и целовать до потери контроля. С ней мне хотелось всего.

— Я люблю тебя, — шепчу и делаю ещё шаг ближе. Кладу руки на бёдра и вжимаю в себя. Тело к телу. Душа к душе.

— И я тебя. Сильно-сильно. Как же я тебя люблю.

А потом я делаю всё, чего желаю. Правда, по очереди. Сначала кладу принцессу на кровать. Целую грудь, живот, пупок, жемчужину. Играю с её клитором, как с музыкальным инструментом. Но при этом рот Евы издаёт разные ноты и вариации наслаждения. И лишь потом, когда моя девочка взрывается в ярком оргазме, я наконец-то вхожу в неё до упора.

Движения быстрые, стоны громкие. Хлопки влажные. Мы мокрые от пота и возбуждения. Ева выгибает спину, кричит моё имя и во второй раз кончает. А я ещё делаю несколько движений, достаю член и, глядя на неё, в ярком оргазме — кончаю.

Вот такой мой рай. Чистый и добрый. Этот рай зовут Евой. Пока ещё Высотниковой, но в скором будущем она снова станет Лисицкой. Это я вам обещаю.

Когда мы наконец просто лежали, прижавшись друг к другу, я провёл пальцами по её волосам и прошептал то, что боялся сказать вслух все эти дни:

— Ты самое главное, что у меня есть. И я больше никогда тебя не отпущу.

Ева улыбнулась, уткнулась носом в мою шею и выдохнула:

— И не нужно. Я всё равно никуда не уйду.

И впервые за много ночей я смог спокойно закрыть глаза.