Глава 40. Саша

Один только вид здания СИЗО выворачивает мне желудок. Холодная серая коробка. Узкие окна. Сырость, бетон, запах ржавчины. И тишина. Такая, от которой хочется развернуться и уехать к чёрту отсюда.

Я паркуюсь, глушу мотор — и несколько секунд просто сижу, пальцы цепко держат руль, будто это единственное, что удерживает меня от паники.

Ева сейчас сидит в тёплом кабинете Дарины, пьёт чай с мёдом, рассказывает что-то с воодушевлением, наверняка рисует руками, как она любит… А я — здесь.

Из-за той, которая едва не забрала её у меня. Чуть не лишила единого шанса на жизнь. Её. Меня. Нас.

Я выдыхаю. Нужно собраться и зайти. Нужно. Но как же я этого не хочу. Если бы вы только знали.

Дежурный долго сверяет документы, будто сама судьба не хочет пускать меня туда. Но увы, он подтверждает, что всё хорошо, и проводит меня дальше.

Каждый щелчок дверей — как удар по нервам. Каждый взгляд охраны — холодом проходит по позвонкам. Я мужчина, но даже я чувствую страх от этого места. А как же Вита? Что она натворила своим поступком?! Зачем?!

Меня заводят в комнату для встреч — бетонные стены, железный стол, пластиковый стул. Запах медикаментов, сырости и чего-то… кислого. Совсем неприятного и даже тошнотворного. Хочется поднять руку и закрыть нос.

Я сажусь на стул и, сложив руки в замок, смотрю на дверь. Действую как робот. Мысли как будто разбежались каждый по своим делам. А меня запрограммировали просто ждать.

Время тянется долго. Хотя от силы и минуты не прошло.

У меня внутри всё дрожит, будто я снова на том берегу. Снова держу Еву за плечи, снова кричу её имя, снова чувствую, как она не дышит… И этот ужас разрастается, когда думаю о том, кто к этому привёл.

Когда дверь открывается, в неё входят двое. С Виты снимают наручники и оставляют нас одних.

Вита потирает место, где только что были наручники, и смотрит на меня, не отводя глаз.

Она сильно изменилась. Даже не внешне — в ней что-то иссохло. Глаза пустые, кожа бледная, губы искусаны до крови. Волосы собраны кое-как, руки в синяках. Это нервы или её тут обижают?

Она садится напротив, и на секунду мне кажется, что она вот-вот расплачется. Но нет. Собирает лицо в прежнюю маску уверенности. Равнодушие и холод излучает.

— Спасибо, что пришёл, — говорит Вита. Голос тихий, но ровный.

Она смотрит на мои руки — на пальцы, где блестит кольцо, которое Ева тоже надела мне. Сжимает губы.

— Ты женишься на ней, — не спрашивает, констатирует факт. При этом нервно трясёт ногой под столом, пальцы дрожат, взгляд бегает. — Саша… я… — она делает вдох. — Я хотела убить её… По-настоящему. Не вижу смысла приукрашивать этот факт. Мной завладел страх... Я не хотела снова становиться никем. Ведь с тобой я чувствовала себя ровней. Я боялась, что стану пустым местом. Я не хотела этого.

В её глазах раскаяние, доброта и тепло, и мне вдруг не по себе становится. Эта девушка была рядом со мной в такой тяжёлый период. Всегда улыбалась. Поддерживала. Тогда кто та, что пыталась убить другого человека?!

Наступает тишина. Она давит. В груди, хочу я этого или нет, разливается сожаление. Всё вышло не так, как должно. Она не должна была пострадать. И мне жаль... Своей несдержанности и вспыльчивости. Но тогда стоял выбор: догнать Еву или остаться с Витой. И я не мог тут выбирать. Это выбор без выбора. Я и так оплошал перед Евой. Да, перед Витой тоже. Но перед Евой — в десятки раз сильнее.

— Саша, — продолжает она. — Но это не всё, — её лицо снова меняется. В глазах появляется блеск, а на губах язвительная улыбка. Вита так смотрит на меня... Я никогда не видел такой её взгляд. Словно она уже победила. Словно я сижу тут, а она на свободе. Словно передо мной совсем незнакомый мне человек, — Ты помнишь тот день, когда у тебя случился сердечный приступ?

— Да, — коротко отвечаю. Не буду уточнять и рассказывать ей, что именно после него я всё вспомнил.

Еву.

Нас.

Любовь.

И моё предательство.

— В тот день кое-что ещё произошло. Важное. Знаешь, я думала, Ева окажется смелее и расскажет тебе сама всё. Но она трусиха на самом деле. Не понимаю, что ты нашёл в ней?!

— Если ты позвала меня, чтобы оскорблять Еву, то я тогда пойду.

— Ладно, не буду, — недовольно бурчит и поднимается на ноги. В камере есть небольшое окно, к которому она сейчас подходит. Свет из него падает на её лицо. Она прикрывает глаза и продолжает говорить: — В тот день в дверь квартиры позвонили. Помнишь?

— Да.

Я, если честно, смутно это помню. Потому что у меня были жуткие боли, и я звал Виту, чтобы она мне сделала укол.

— В дверь тогда постучала молодая девушка. Бледная, с синяками под глазами. На ней лица не было... Знаешь, кто это был?

Я не отвечаю, поэтому она продолжает. Но до того, как она озвучит следующие свои слова, меня уже накрывает паника. Сердце внутри задребезжало и бешено забилось. А потом резко попало в тиски. Давление на него усилилось. И сердце адски заболело. Как тогда... В те секунды...

— Извините, я, наверное, квартирой ошиблась...

Вдруг всплывает её фраза. Голос. Шёпот.

Это была Ева, в один момент понимаю. Она приходила ко мне. Она хотела встречи. Эйфория накрывает с головой. Она любила. Я и так это знал, но то, что она приходила сама, лишь доказывает это...

А потом... На смену счастью проходит другое ощущение. Страшное. Сердце до сих пор в тисках.

Почему она мне не сказала, что приходила? Сейчас... Когда мы уже вместе?!

Вот... То же самое чувство... Кожа покрывается мелкими мурашками, и меня передёргивает.

— Ты этого не помнишь, но когда скорая приехала... — продолжает Вита, но я её слышу где-то вдали. Потому что собственные забытые воспоминания появляются один за другим.

— Там внизу ещё девушка. Пётр остался ей помочь. Кажется, у неё открылось кровотечение. Так что срочно ещё одну машину.

Девушка... Кровотечение... Моя Ева...

— Да-а-а, я вижу по твоему лицу, — не вижу, но чувствую, как она улыбается. — Ты всё понял правильно. В тот день, на тех ступеньках, твоя дорогая Ева потеряла вашего ребёнка. Как жаль, правда? — ехидничает она.

Я поднимаю на неё пустой взгляд. Я ещё не до конца осознал её слова, и лишь поэтому она продолжает говорить. Наверное, это похоже на момент, когда пистолет перезаряжают, направляют на тебя и стреляют.

— Ева сама мне сказала. Представляешь, у неё было уже двенадцать недель. Она такая побитая к тебе пришла... М-м-м... Увидела меня. Сопоставила факты и как рванула по ступенькам. Думала, что у неё есть крылья за спиной. Но забыла... Что Александр Лисицкий не дарит крылья — он их сжигает. И лишь поэтому ваш ребёнок так и не увидел свет.

«Саша, спаси меня... Саша, ну где ты... Мне так больно... Как ты мог... Предатель... Саша, ты убил нас. Слышишь? Убил!»

Эти слова... Она всё время говорила их. Кричала. Звала. А я не слышал. Не спас.

Я резко вскакиваю на ноги, хватаю стул и швыряю его в стену. Не в Виту... Не в неё...

Просто...

Эта боль вдруг разбудила во мне столько злости и гнева. На себя! Только на себя!

В камеру влетает охранник, они снова надевают наручники Вите, а она смеётся. Громко. Истерически. До икоты.

— Вот теперь я довольна. Ты заслужил это! Заслужил!

Я стою один в этой серой комнате. Сердце колотится так, будто хочет вырваться. Каждый его удар приносит пытку. При вдохе сердце расширяется и вжимается в иглы вокруг него. И это чертовски больно. Как тогда...

Я падаю на колени и хватаюсь за голову. Мне орать хочется. Выть. Плакать. Но я только сижу на холодном полу и смотрю в серую стену.

За что ты так с ней? Боже???

Ладно я. Я согрешил. Много. Заслужил. Но она?!

Она же самая чистая и добрая на этой планете.

Моя Ева.

И как мне теперь смотреть Еве в глаза?

Как?