Глава 15
— Молодец, Настя, — довольно улыбается препод, когда я без запинки два основных вопроса и один небольшой дополнительный. Затем пододвигает к себе журнал и выводит каллиграфическим почерком отличную оценку, — уверен, что с экзаменом у тебя проблем не возникнет.
Короткая, но весьма желанная для всех студентов запись в зачетке, и я выхожу из кабинета в коридор, где, сидя на подоконнике, меня ждет Леся. И мы обе знаем, что она это делает не ради того, чтобы спросить, как прошел зачет.
— Ну, рассказывай! — крепко фиксирует она меня к своему боку, обхватывая за локоть, — а то я от любопытства язву получу!
Смеюсь, но попыток вырваться не делаю — знаю, что бесполезно. Мы идем по коридору третьего этажа, лекцию к нашей несказанной радости отменили, и поэтому настроение отличное. Еще бы — освободиться на два часа раньше!
Но спокойно уйти домой мне не грозит — подруга решительно настроена услышать рассказ о вчерашнем в мельчайших подробностях. Вот только я никак не могу подобрать нужные слова…
Утро началось совсем не так, как я планировала — поговорить с Вовой не удалось. Частично потому, что вчерашняя смелость испарилась без следа, растаяв утренним туманом в лучах жаркого летнего солнца, но в основном из-за того, что мы банально проспали. Вова завести будильник банально забыл, а мой телефон настырно пиликал в рюкзаке почти пятьдесят минут, прежде чем мое подсознание соизволило хоть как-то среагировать. Сознание проснулось где-то между чисткой зубов и застегиванием босоножек, придав ускорения телу от ужаса возможного опоздания на пару.
Повезло. Я успела буквально за полминуты до начала.
Именно это спасло меня от сиюминутного допроса подруги, которая окинула меня заинтересованным взглядом, заметив что-то, ведомое ей одной…
Перед зачетом я сослалась на необходимость повторить, прикрывшись конспектом, но это отсрочка была последней.
Вот только как рассказать обо всем, если от малейшей мысли, одного мимолетного воспоминания, щеки начинали алеть неприлично ярким цветом, а низ живота — сводить в тянущей судороге?
Только вот Лесе о моих проблемах с организмом ничего не известно. Да и сомневаюсь, что они бы стали серьезным аргументом…
— Так, колись! Было?
Я закусываю губу, отворачиваясь в попытке скрыть смущение.
— Что было? — да, да, врагу не сдается наш гордый организм…
— Что было, — передразнивает меня Леся, останавливаясь и заставляя меня повернуться к ней лицом, — да то самое, от чего светишься, как елка новогодняя! Да ты весь день смотришь в никуда, вздыхаешь и улыбаешься! Признавайся, переспали?
— Леся! — возмущенно одергиваю я ее, но подруга даже бровью не ведет, продолжая настойчиво смотреть в мое лицо.
— Ой, можно подумать что-то неприличное сказала, — отмахивается она, а я демонстративно закатываю глаза, но улыбки сдержать снова не могу. Палево, блин! — ведь было же?
— Было, — после короткой паузы, во время которой я снова устремляюсь на выход, тихо соглашаюсь.
— Наконец-то! — довольно припечатывает Леся, а я снова закатываю глаза, — и как? Ну, расскажи, Насть!
— Тебе с подробностями, что, куда и как? — в моем голосе сарказм напополам с удивлением, и Леся заметно тушуется.
— Нет, конечно, зачем, — бормочет она, а мы тем временем быстро спускаемся по лестнице на первый этаж и оказываемся в длинном коридоре, — просто, понравилось ли…Насть, ну я ж тебе рассказываю…
— Прости, Лесь, — перебиваю я ее, вздыхая, — дело не в тебе, еще и на тебе срываюсь ни за что ни про что. Все прекрасно было, даже не могу описать, насколько мне понравилось! Но я сама все испортила…
Рассказ получается короткий, но весьма эмоциональный. Не таясь, выкладываю все, что случилось, опуская, само собой, самые пикантные подробности. Чувствую, что краснею, но все равно открываюсь подруге. Даже про Олега не забываю — пары слов оказывается достаточно, ту историю она помнила прекрасно.
Замолкаю и одновременно останавливаюсь около большого окна — за поворотом холл и выход из здания, а я не хочу продолжать этот разговор на ходу. Пока мы шли по коридору и лестнице было довольно пустынно и «лишних ушей» бояться не стоило. В холле на подобное уединение можно и не надеяться.
— Мне кажется, что ты чересчур заморачиваешься, — пожимает плечами Леся после небольшой паузы, — подумаешь, заволновалась. Тебе же понравилось?
— Так в том то и дело, что больше, чем просто понравилось, — вздохнула я, ковыряя ногтем край подоконника, — но только мне одной! А могло быть вместе, понимаешь?
— Могло, не могло, — покачала головой она, едва слышно фыркнув, — все уже произошло, толку теперь себе нервы вытягивать? Тем более, что я почему-то очень сомневаюсь, что твой Вовчик намеревается еще месяц ждать до этого самого «вместе».
— Леся, — снова смущаюсь до мурашек, даже голос срывается.
— Я девятнадцать лет уже Леся, — легко подталкивает она меня плечом, улыбаясь, — Насть! Ну, подумай сама — если бы ты изобразила двадцать три позы из Камасутры, «заездив» парня до мозолей на причинном месте, было бы лучше? Очень сомневаюсь!
Вскидываю обалдевший взгляд на подругу, не веря своим ушам…
А через пару секунд мы громко хохочем на весь коридор, ничуть не стесняясь. И вместе со смехом уходит все напряжение, сковавшее меня изнутри. Мне сразу становится на порядок легче, даже мир вокруг окрашивается в яркие краски, подстегивая настроение быстрее ползти вверх.
И тем контрастнее ощущается мгновенная тишина, когда мы с Лесей, не сговариваясь, внезапно хмуримся, обрывая веселье.
Борщевский. Какая нелегкая его принесла именно в это место и время, понятия не имела. Но одно осталось неизменным — рад ему, по-прежнему, никто не был. Как ни странно, Енота это ничуть не смутило. Он улыбался так, словно выиграл в лотерею по меньшей мере миллион, резко отличаясь от своего же сопровождения. Вот только если двое парней просто скользнули равнодушными короткими взглядами по мне с Лесей, то блондинка с нелепым именем Никочка, прямо-таки излучала лютую ненависть к моей персоне.
И глядя на ухмыляющуюся рожу бывшего одноклассника я ощутила смутную тревогу. Уж слишком довольным выглядел он, улыбаясь мне так, будто и вправду рад видеть. Не сказал ни слова, но подмигнул на прощание с таким предвкушением…
А я неожиданно вспомнила про Вову. Его заботливые руки, обнимавшие меня всю ночь и постоянное желание защитить. Весеннюю прохладную ночь и уверенность хватки, которая превратила Енота в жалкое подобие самого себя. Жаркое дыхание в шею…
И внезапно даже для самой себя улыбнулась. Довольно и расслаблено. Как абсолютно счастливый человек, который, наконец-то, ощущает себя в безопасности. Который точно знает, что его спину есть кому прикрыть.
Как отреагировал Енот, не увидела — отвернулась. Пора, в конце концов, забыть про него и сделать тем, кем он по сути для меня и должен являться — пустым местом. А в моей жизни есть куда более интересные события…
— Ух, урод! — пробормотала с чувством подруга, бросив последний взгляд вслед Борщевскому, а затем тут же «переключилась», хитро прищурившись. — А теперь о насущном!
— М-м-м? — с интересом оглянулась, сдвинувшись с места по направлению к холлу. Почему-то очень захотелось на улицу, вдохнуть свежего воздуха. Погода стояла отличная, поэтому отказывать себе причин не было.
— Ты о защите позаботилась?
— Что? — не поняла я смысла вопроса. Газовый баллончик что ли? И зачем?
— Защита, Насть, — настойчиво повторила подруга, — вчера все произошло внезапно, понимаю. Но теперь тебе нужно быть готовой.
— К чему? — все еще не «догоняла» я, но смутно ощущая, что дальнейшее мне не понравится.
— К сексу, Настя! К сексу! — прозвучало так громко и откровенно, что я едва не навернулась с небольшой лестницы, в последний миг успев неловко перескочить ступеньку.
— Леся! — мои щеки снова полыхнули жаром запредельного смущения, а подруга только скептически хмыкнула.
— Чего? Что такого? Я дело говорю, — продолжает она вгонять меня в краску, пока я потрясенно молчу, — экстрим в нашем возрасте это уже несерьезно. Тем более, что ты будущий врач, понимать должна что к чему.
Я понимала, честно! Но где-то очень глубоко и в одиночестве. Хотя зашевелившийся здравый смысл авторитетно кивнул в сторону подруги, признавая ее правоту.
— Вова не такой, — пытаюсь выдвинуть последний аргумент, едва не срываясь на шепот, — и он наверняка…
— Да, да, обо всем позаботится, — кивает болванчиком Леся, а затем бескомпромиссно добивает, — а если нет, то ты его пошлешь ночью за пряниками в аптеку? Настя, ну нельзя быть настолько беспечной!
Мы уже почти у самого турникета, до дверей на улицу всего ничего, когда подруга останавливается, начиная копошиться в сумке. Хорошо еще, что вокруг почти никого не было, и мы не мешали.
— Вот, нашла! — победно восклицает Леся, доставая небольшую коробочку с красноречивой надписью. — Держи и не благодари! И что бы ты без меня делала.
У меня нет слов. Это нокаут окончательный и бесповоротный.
И тот факт, что кто-то мог услышать наш разговор, заставляет кинуться через турникет на выход.
— Леся, ты с ума сошла! — шиплю в ответ на ее попытку вручить мне упаковку презервативов. Да, это были именно они — простые и без наворотов, если верить рисунку.
— Уж точно не я, — звучит сбоку, пока я протискиваюсь в двери и выхожу на крыльцо, — бери, говорю!
Готова провалиться сквозь землю. Вокруг люди, убегать от Леси — запредельно глупо, и я с силой тру ладонями лицо, пытаясь совладать с эмоциями. Надо срочно что-нибудь придумать, чтобы отказаться от щедрого подарка!
— О, а вот и змей-искуситель, — звучит над ухом, а я опускаю руки.
Вова стоит на привычном месте, опираясь бедрами на сиденье своего мотоцикла, сложив руки на груди. Такой уютный и родной, что непроизвольно засматриваюсь, забывая о девушке, что стоит рядом, и о той неловкой ситуации, что едва не стоила мне пары седых волос.
И в этот момент кто-то дергает мой рюкзак, заставляя отвлечься от созерцания фигуры парня.
— Все, готово, лежит в боковом кармашке, — с довольным видом заявляет подруга, слитным движением застегивая замочек того самого кармашка. А затем хитро добавляет, ловко обходя меня в направлении тротуара, — развлекайтесь в свое удовольствие! Пока!
С губ уже готова сорваться едкая фраза, когда Вова замечает меня. Улыбается, шагая навстречу, а я забываю про Лесю и коробочку. Про Борщевского и зачет. А ноги сами несут меня в такие желанные объятия…
— Привет, Ася, — жарко выдыхает он мне куда-то в висок, крепко прижимая и немного приподнимая так, что мне приходится встать на носочки, — я безумно соскучился…
— И я, — получается шепотом, но улыбка шире некуда, а счастья во мне столько, что кажется им можно поделиться со всем миром и еще останется.
Поцелуй, нежный и осторожный, а я плыву. Чувствую себя свечкой в его руках, но лишь сильнее прижимаюсь к парню, не в силах самостоятельно остановить это сумасшествие.
— Какие планы на сегодня? — Вова отстраняется первым, впрочем, ничуть не ослабляя объятий. А у меня почему-то легкое ощущение дежавю, но я о нем забываю едва ли не быстрее, чем замечаю.
— На работу вечером, — страдальчески морщусь, сегодня как никогда туда идти не хочется. Про зачет послезавтра вообще молчу, хотя через неделю уже первый экзамен и надо начинать тщательно готовиться. Да какая уж тут учеба! С удовольствием бы провела весь день с Вовой, не разлучаясь ни на минуту. Да и ночь тоже…
— Отлично, времени как раз хватит!
Теперь даже удивительно, как я могла когда-то считать его чересчур серьезным букой. Сейчас он улыбается почти беспрестанно, а радость делает и без того привлекательные черты лица просто неотразимыми. Не знаю, как окружающие, а я постоянно ловлю себя на том, что засматриваюсь на игру мелких мимических морщинок, наверняка выглядя при этом глупо. Но мне было все равно…
— На что? — спохватываюсь, когда Вова отпускает меня, но тут же обхватывает мою кисть, увлекая к мотоциклу.
— Сюрприз, — и я снова «зависаю» от его счастливой и многообещающей улыбки, когда он ненадолго оборачивается, — скоро узнаешь!
Мой возмущенный вопль вызывает лишь смех парня. Знакомый шлем, и я уже без труда запрыгиваю на заднее сиденье, с еле слышным вздохом обхватывая Вову на уровне живота. С недавних пор езда на мотоцикле вошла в список любимых занятий, прочно обосновавшись в пятерке лидеров.
Едем мы недолго — измучиться от любопытства не успеваю. А когда вижу место, куда, не могу сдержать возглас изумления.
— Серьезно? Каток?
— Ага, — кивает Вова и снова уверенно тянет за собой, — ты же давно хотела? Пойдем скорее!
И мы идем. Даже почти бежим, как дети, взявшись за руки. Затем берем напрокат коньки и хохочем, наперегонки завязывая шнурки. Потом Вова развязывает мои и делает все сам, надежно и сильно фиксируя на мне эту своеобразную обувь. И мы катаемся…
Хотя, вернее будет сказать, что катается Вова, а я усиленно стараюсь не падать. И падаю. Встаю, делаю несколько шагов и снова с визгом приземляюсь на лед. Потом со стоном хватаюсь за протянутую парнем руку и через полминуты мы оказываемся на льду вместе…
Но, несмотря на отсутствие координации и ноющие от непривычной нагрузки мышцы, я счастлива. Целиком и абсолютно. А под крышей катка, в котором мы в этот час оказались совершенно одни, непрерывно звучит наш смех.
Я не спросила, как и почему Вова оказался перед универом. Уверена, что пропустил свои занятия, но отвлекаться на это совершенно не хочу. Более того — от этого факта на душе почему-то тепло и радостно. Как и от многочисленных смс, которые он мне слал едва ли не каждые пятнадцать минут, сообщив о том, что опоздал на десять минут на первую пару, жутко хочет есть и безумно соскучился.
Про прошедшую ночь мы оба не сказали ни слова, это, наверное, и к лучшему. Есть вещи, о которых нужно говорить. А есть те, которые нужно чувствовать. Произошедшее относилось к тем, которыми нужно просто заниматься. С удовольствием и полной отдачей, не размениваясь на «разбор деталей».
С катка мы ушли почти через три часа, и я точно знала — тело мне обязательно отомстит за издевательства. Но расплата должна была наступить не раньше завтрашнего дня, так что я позволила себе быть беспечной. Тем более, что к синякам и пошатнувшейся самооценке комплектом шли распухшие от бесчисленных поцелуев губы.
Затем мы снова катались на байке. Гуляли по улице, наслаждаясь изумительной погодой, и совершенно некультурно ели на ходу вкуснейший шашлык. Болтали обо всем и ни о чем. И, само собой, целовались, игнорируя разномастные взгляды случайных свидетелей.
На мою работу, само собой, мы пошли вместе.
Возвращались домой с нее спустя три часа тоже вместе…
— …и ты не поверишь, второй вопрос был про те самые ножницы, что ты спрашивал! Чуть не засмеялась, но препод все равно на меня странно посмотрел, — рассказывала я про сегодняшний зачет, пока мы поднимались по лестнице к моей квартире, — видимо давно студенты у него так не радовались вопросам в билете!
Замолчала как раз в тот момент, что мы остановились перед нужной дверью. Вова молчал, никак не отреагировав на рассказ, а я еле слышно вздохнула. День получился поистине сказочным и возвращаться в пропитанную стойкими парами перегара квартиру до слез не хотелось. Но и топтаться у порога, ожидая неизвестно чего, тоже был так себе вариант. Поэтому я, закусив губу, полезла в боковой карман толстовки, выуживая ключи…
— Подожди, Ася, — тихо остановил меня Вова, шагая ко мне. Прижимая к стене и прижимаясь ко мне сам, — не уходи…
Прикосновения губ нетерпеливые, страстные, но я отвечаю с не меньшим рвением. Неотвратимость расставания через несколько минут срабатывает таким катализатором, что мы совершенно теряем чувство реальности, растворяясь друг в друге. Наши зубы стукаются, но мы даже не замечаем, продолжая взахлеб целоваться. Ладони парня проникают под толстовку и футболку, гладят по спине и пояснице, сжимают ягодицы и возвращаются обратно, а я только всхлипываю на особо чувствительных откликах собственного тела. Подставляю шею жадным прикосновениям мужских губ, а сама смело повторяю порыв Вовы, забираясь руками под его футболку. И от ощущения горячей кожи под пальцами меня натурально «ведет»…
И в тот момент, когда Вова отстраняется от меня, тяжело дыша и упираясь своим лбом в мой, я с трудом могу вспомнить, где мы находимся…
— Настя, пойдем ко мне? Пожалуйста, — шепчет он так отчаянно, что у меня внутри все переворачивается, — понимаю, что тороплюсь, но…
— Пойдем, — коротко и уверенно, не дав ему договорить. Да и зачем, если хочу его не меньше? Тем более, что тело помнило, как хорошо было вчера, и теперь слишком демонстративно требовало продолжения.
Вове повторять не надо. Небольшая пауза и вот мы уже шагаем дальше по лестнице. И только через два пролета до моего витающего в сексуальном дурмане мозга доходит одно обстоятельство.
— Вов, подожди, — легко сжимаю пальцы парня, привлекая внимание, — а как же Пашка? Вдруг…
Не договариваю, но меня прекрасно понимают и без этого.
— Не придет, не переживай, — короткая остановка и поцелуй в губы, — он сегодня сказал, что на даче с друзьями будет. Так что нам никто не помешает…
Внутри все замирает от предвкушения в словах Вовы. Но я только улыбаюсь — решение уже принято и вновь возвращаться к сомнениям не собираюсь. Зря Вовка думает, что торопится — мне кажется, что мы идем даже слишком медленно…
И в тот момент, когда дверной замок щелкает, поддаваясь напору ключа, а я готова уже сама накинуться на парня сразу в прихожей, нас натурально оглушает.
Квартира, вопреки уверенности Вовы, вовсе не собирается встречать нас долгожданной тишиной и уединением. И свет вкупе с громкой музыкой срабатывает почище свето-шумовой гранаты, заставляя нас синхронно замереть на пороге. А вонь сигаретного дыма, сопровождающаяся развязным смехом, становится последней каплей, ввергая в полнейший шок.
— О, смотри кто пожаловал! Пашка, тащи вискарь, тут надо «штрафные» опоздавшим прописать!
И я понимаю, как выглядит мой персональный ад.
Потому что рожа Енота, похабно ухмыляющаяся всеми зубами разом — слишком страшная картина для этого дня, чтобы оказаться правдой…
Вова справился с удивлением куда быстрее меня.
— Что здесь происходит? — звучит почти спокойно, если совсем не знать парня. — Какого хрена ты здесь забыл?
Но Борщевский только шире расплывается в ухмылке, ничуть не теряясь от грубых слов. Он стоит на дверном проеме, ведущем в зал, держа в руке стакан с темно-коричневой жидкостью, в которой плавает несколько кусочков льда. А за его спиной явно и происходит все веселье — по крайней мере смех и музыка доносятся именно оттуда.
Вова не спешит раздеваться, только рюкзак сбросил с плеч, удерживая теперь в правой руке. Я не спешу выходить из-за его спины, чувствуя себя более чем некомфортно из-за захлопнувшейся за мной двери. Но от взгляда Борщевского укрыть даже широкая спина любимого человека не может, от чего по телу проносятся ледяные мураши, заставляя поежиться.
— А я не забыл, — весело откликается Енот, чуть оборачиваясь и резко взмахивая рукой, — я здесь дорогой гость, так что будь вежлив. Правда, Пашка? Ты же меня пригласил, верно?
— Угу, — придушенно выдыхает Паша в неслабом захвате за шею, а я прижимаю ладонь ко рту, чтобы удержать изумленный возглас.
Друг выглядит не просто плохо — ужасно. Мятая и криво застегнутая рубашка, даже на первый взгляд несвежие джинсы, глубокие ссадины на левой половине лица, синяк и заживающий рваный разрез в области правой брови… Не было похоже, что это последствия драки — скорее уж попытка затормозить на полном ходу в густом ельнике с финалом в необъятный ствол. Но все равно сердце облилось кровью, отозвавшись беспокойством и сочувствием.
С великим трудом осталась стоять на месте. И причиной этому стал не Борщевский или Вовка, которому наверняка не понравилось бы, если я выбежала из-под его защиты. Просто Пашка был пьян — смазанная речь, нарушенная координация и с трудом фиксирующийся на чем-то взгляд говорили об этом слишком красноречиво. Но даже с учетом этого меня этот взгляд напугал еще больше — словно отчаявшийся, почти обреченный. И ни капли радости от близкого соседства Енота.
Что тут происходит, в конце концов?!
Впрочем, здесь и сейчас имелись вопросы куда насущнее.
— Ясно, — процедил Вова сквозь зубы, а затем быстро огляделся, отметив прислушивающегося блондина в проеме кухни и еще одного, более худого, — за спиной Борщевского. В этот момент кто-то резко убавил музыку, поэтому расслышали все. — В общем, вечеринка закончилась, дорогие гости. Выметайтесь.
Воцарилась тишина. Потрясенная — для всех, но оттенки отличались. В моем случае — испуг и растерянность. Для Борщевского — недоверчивая и насмешливая. Для парня из кухни — самоуверенная и азартная.
Но с места не сдвинулся никто. Даже Пашка не пошевелился, продолжая смотреть в пол, не удостоив взглядом нас с Вовкой ни разу.
Впрочем, молчание не затянулось.
— А то что? — с издевкой бросил Енот, оглядываясь. За его спиной теперь маячили двое парней, хорошо мне уже знакомые — свита. Поэтому и с уверенностью у Борщевского все было на этот раз в порядке. — Нас хозяин пригласил, ему и выгонять. А ты нас хочешь выгнать, Пашка?
На этот раз «хозяин» не издал ни звука, только головой мотнул. Ну а большего от него Еноту и не требовалось.
— Вот видишь, все в порядке, — издевательски осклабился урод, а затем презрительно прищурился, глядя на Вову, — а ты, приблудыш, можешь валить на все четыре стороны. Желательно в ту говносрань, откуда приехал. Здесь ты лишний. Только Настю оставь, ей с нами будет куда веселее!
Енот выглядел самоуверенным и важным до крайности, ничуть не сомневаясь в дальнейшем. Его друзья одобрительно загудели, девушки — хохотнули, а Пашка… Пашка продолжал изображать из себя резиновую куклу, от чего глубоко в душе у меня зашевелилось отвращение.
Численный перевес был слишком очевидно не на нашей стороне, а настырное разглядывание Енота меня нервировало все больше. Я уже видела, что Вова может постоять и за себя, и за меня, но… ситуация не располагала к подвигам! Понятно, мужская честь, нежелание отступать, боязнь показаться трусом — эволюция держалась на борьбе сильных и слабых. Но перспективы откровенно пугали — в лучшем случае парня просто изобьют…а в худшем…
Едва ли секунда на раздумья и я почти шагаю вперед, чтобы вцепиться в локоть Вовки и утащить на выход, как ситуация в корне меняется…
Мне показалось, что Вова сорвался с места на космической скорости — силуэт даже смазался. Короткий вопль боли от короткого удара по руке — и Пашку, ухватив за рубашку на груди, в два шага закидывают в комнату родителей, вход в которую находился напротив зала, только чуть дальше от входной двери. На скорчившегося Енота внимания почти никто не обратил.
Вздрагиваю, когда раздается глухой звук падающего тела — по всей вероятности приземление Пашки оказалось не особо удачным, а затем еще раз — отборный мат в два голоса оповещает, что комната не пустовала. Но, в отличие от меня и компании Енота, застывших в шоке, Вова медлит совсем чуть, «ныряя» в комнату следом за братом…
Еще один глухой удар, новый виток брани, сменившийся сдавленным бульканьем, и комнатная дверь с грохотом ударяется о стену, выпуская Вову и еще одного парня. И
становится очевидна смена голосового сопровождения — просто выразительно материться, когда тебе заломили одну руку, а второй сдавливают шею, выволакивая из помещения, редко у кого получается.
— Открой! — короткий рык мне, от которого испуг ледяной иглой прошивает позвоночник. Но разум, хвала небесам, не отключается, позволяя догадаться — речь о двери за спиной. И я чудом успеваю отпереть замок и отскочить в сторону, прижавшись к стене вплотную и уходя с траектории «выноса» постороннего тела…
Абсолютно неспортивный пинок по заднице для разгона, и парень исчезает из поля зрения…
— Ты что, дебил? Какого черта? Придурок! Верни его! Урод!! — худенькая, с размазанной тушью под глазами брюнетка вылетела следом из спальни родителей Пашки, визжа так, что все присутствующие, не сговариваясь, поморщились — звук пробивал все допустимые пороги.
— Пошла вон, дура! — гаркнул Вова так, что истеричка заткнулась от неожиданности. И, честно говоря, на ее месте я точно так же бы испарилась бочком из квартиры, нервно сдернув плащ с вешалки. Потому что этот рассвирепевший парень слишком кардинально отличался от того Вовы, с которым я общалась последние два месяца. И этот человек теперь пугал меня едва ли не больше Борщевского, заставляя нервно искусывать губы. Только ноги от страха и неоднозначности ситуации двигались с таким трудом, что о побеге даже не помышляла. А вокруг становилось все жарче…
Енот стоял на том же месте, округлив глаза от разыгрывающейся вокруг картины. С момента первого движения Вовы прошло едва ли больше полминуты, и все до сих пор оставались стоять на местах, кроме меня, да и я сместилась ненамного. И только теперь, когда брат Пашки подошел вплотную, Борщевский даже отшатнуться не смог — сзади его подпирали друзья.
Вова напоминал змею — быструю, молниеносную, разъяренную. Казалось, что от него в стороны расходятся волны ярости и опасности. Словно незримое послание, что можно, конечно, попробовать и побороться, но только если до последней капли крови. Потому что легкой победы не видать никому… И это чувствовали все. И я в том числе…
— Сука, — шипит Борщевский, как чужие пальцы вцепляются ему в горло, дергая влево и вверх. А глухой звук удара его затылка о стену мне почему-то очень нравится. Не меньше, чем ощутимый страх в голосе, — тебе не жить…
— А ты меня, смотрю, в прошлый раз не понял, — начал Вова, но тут же отвлекся.
Со стороны кухни к нему приближался еще один участник этой безумно интересной вечеринки.
— Ах, ты гондон! — замахивается внушительным кулаком блондин, почти доставая Вовку в прыжке…
И тут же падает с болезненным вскриком, зажимая лицо руками и заливая линолеум кровью из сломанного носа. И одновременно от удара ногой в живот один из парней, стоявших за спиной Енота с самого начала, отлетает в комнату, роняя что-то стеклянное и бьющееся. Вова же только поудобнее перехватывает рюкзак со шлемом, который все это время держал в руке.
Девчонки, как и я, не издают ни звука, огромными глазами наблюдая за разборками. А единственный «уцелевший» предусмотрительно отступает на несколько шагов назад, не претендуя на раздачу «пряников».
— Я же предупреждал, что тебе не понравится, если решишь прийти с друзьями? — тихо спрашивает Вова, но музыка уже выключена, а дыхание присутствующих — слишком слабый шумовой фон, чтобы заглушить слова. — Но ты не послушался. Что ж, будет тебе уроком, Енот. Я дважды не повторяю.
Борщевский пытается вырваться, отчаянно дернувшись и попытавшись пнуть Вовку. Но тот ловко уворачивается, стискивая пальцы на чужом горле еще сильнее. Короткий удар по ребрам и никто уже не сопротивляется, только отчаянно цепляется за удерживающую руку в попытке сделать полноценный вдох.
— Еще желающие высказать свое мнение есть? — Вова медленно обводит немигающим взглядом пространство, но все молчат. Девушки протискиваются мимо него и быстро покидают квартиру, цокая каблучками по лестнице. Парень с разбитым носом пытается сесть, все еще зажимая пострадавшую часть тела ладонями и рукавом толстовки. Второй, который в зале, поднимает ладони в знак полного взаимопонимания и отсутствия претензий.
— Тогда прошу еще раз, делая скидку на музыку и ваш плохой слух — выметайтесь, — бросает Вова, продолжая удерживать Борщевского.
Парни уходят медленнее девчонок, но все же уходят. Я до последнего жду, что кто-то из них попытается освободить Енота, ударить Вовку в спину, и готова защищать его всеми силами, но… Парни даже не оглядываются на друга, закрывая предупредительно за собой дверь. И я даже не замечаю, как напряжена была до этого момента, облегченно выдыхая.
— А теперь слушай, дорогой гость, — Вова смотрит в глаза Борщевскому, и теперь любому очевиден страх последнего, — чтобы я тебя здесь больше никогда не видел. И рядом с Настей не видел. И к Пашке не подходи, иначе так просто не отделаешься. Понял?
Енот смотрит в ответ с такой ненавистью, что я до боли вцепляюсь руками в край тумбы, стоящей за спиной. Потому что, в отличие от Вовы, точно знаю, насколько мстительным и изворотливым может быть этот ублюдок. И вижу в его глазах, что мириться с сегодняшним унижением он не намерен.
Но Вова и не ждет ответа. Резко отпускает горло урода, показательно обтирая руки о штаны. Провожая взглядом шатающегося парня, который неловко обувается и снимает небольшую черную барсетку с вешалки. Открывает входную дверь и оборачивается на прощание, оставляя последнее слово за собой…
— Ты сам ко мне придешь, запомни. И за это ответишь.
Вова стискивает кулаки, но дверь захлопывается.
А я тяжело сползаю на пол, чувствуя, как тело начинает колотить мелкая дрожь…
Через несколько секунд Вова садится передо мной. На корточки.
Берет мои ладони, холодные и бледные, в свои. Глубоко вздыхает, собираясь что-то сказать…
Но не успевает. Из зала раздается странный звук — то ли стон, то ли всхлип, а мы синхронно снова напрягаемся. А Вова со вздохом встает и аккуратно шагает в сторону звука, стараясь не шуметь.
Чтобы на входе внезапно выдохнуть и ругнуться, устало потерев лоб…
Ну что еще случилось?
Да когда же это закончится, наконец?
Эти две простые, но очень волнующие меня лично мысли пролетели в сознании за то время, что мне понадобилось, чтобы встать и подойти к Вове.
— Да твою ж мать, — сорвалось с губ уже вслух, когда я своими глазами увидела источник шума…
Знакомая блондинка с идиотским именем «Никочка», отозвавшимся изжогой в районе пищевода, сидела на диване, как-то странно опираясь на руки. Мне хватило нескольких секунд, чтобы понять — девушка был пьяна. Не настолько сильно, как Пашка, но равновесие держала с трудом, чуть покачиваясь даже в сидячем положении. Растрепанные волосы, потекший макияж, смятая короткая юбка и «стрелка» на чулках — ее вид резко отличался от того, к которому я привыкла. У нее явно что-то произошло — не припомню, чтобы девушка позволяла себе даже такую мелочь, как смазавшаяся помада на губах, не говоря уже о большем. Но желания выяснять, как и сочувствия, во мне не образовалось от слова «совсем». Я устала, слишком насыщенным эмоционально и физически выдался день, поэтому хотелось лишь одного — завалиться на кровать и закрыть глаза. Желательно в надежных и теплых объятиях Вовы. Вопросов у меня к нему накопилось за последний час немало, но выяснение вполне терпело до завтра.
Поэтому, еще раз посмотрев на девушку, которая мутным взглядом обводила комнату, явно пытаясь понять, что происходит, я раздраженно вздохнула. Безумно хотелось взять ее за плечи и выставить из квартиры, предельно ясно обозначив дорогу прямым посылом. Но остатки совести скреблись где-то на периферии, не давая окончательно скатиться в откровенный сволочизм.
В отличие от меня, Вова муками выбора не страдал. Четкий вопрос, негромкое бормотание Никочки, легкое движение рукой, быстрый набор знакомого номера и несколько слов — и я горжусь им и бешусь одновременно. Воспитан он на ура, бесспорно, но внимание к посторонней девушке заставляет сжать челюсти от раздражения. И ладно, если бы просто к посторонней! Эта Никочка мне просто как кость в горле уже!
— Ась, ты чего? — спрашивает парень, подходя вплотную и обхватывая пальцами мой подбородок, заставляя поднять голову. — Устала? Прости, не думал, что так все получится…
На этот раз совесть не скребется, а наотмашь лупит по голове. Эмоции отступают, а я прикрываю на миг глаза в попытке успокоиться. Вся эта ситуация, что говорится «за гранью», но вины Вовки в этом точно нет. Да и Никочка эта… дура, несомненно, но на убогих злиться дело неблагодарное…
— Не уходи, пожалуйста, — просит парень, легко целуя в губы и гладя мою скулу согнутыми пальцами правой руки, — я только ее посажу в машину и сразу вернусь. Дождешься?
Киваю, дополняя молчаливый ответ улыбкой.
Вова с Никой уходит, придерживая плохо соображающую девушку за плечи, а я несколько мгновений продолжаю бездумно таращиться на закрывшуюся за ними дверь, стараясь подавить вновь всколыхнувшиеся эмоции. Вот же Енот — мудак! Знал же, что он здесь осталась! Хотя, чему я удивляюсь…
Решаю отвлечься и очень кстати вспоминаю про Пашку. Чуть замешкавшись на пороге, захожу в спальню его родителей, и тут же морщусь. Аромат стоит такой, что проветривать завтра наверняка придется несколько часов — пары алкоголя, запах немытого тела вперемешку с мужским одеколоном и женскими духами, еще что-то кислое… Непередаваемо.
Одноврменно накатывает отвращение и сочувствие к тете Свете — она уж точно не заслужила, чтобы на ее кровати кувыркались какие-то знакомые сыночка. Кстати, о сыночке…
Пашка спал, неловко свернувшись на коврике у кровати. Толчок Вовы не помог преодолеть высоту кровати и парень, похоже, уснул там же, где и упал, успев потревожить уединившуюся парочку. Я с сомнением уставилась на парня — желание оставить все, как есть, было велико. Не на улице, не замерзнет, конечно. Но пол твердый, не дай Бог какой-нибудь синдром сдавления себе належит…
Подойдя ближе, села на корточки и потормошила громко сопящее тело. Как и ожидалось — безрезультатно. Похлопала по щекам, ущипнула за бедро, потрясла еще… Из ощутимых эффектов — Пашка недовольно что-то промычал, но не пошевелился. Даже тональность сопения не сменил, гад.
Я негромко выругалась, а затем обхватила друга поперек груди. Показалось, что тяжелее в жизни ничего не таскала — даже в спине что-то хрустнуло в районе поясницы. Но Пашка, хвала небесам, всегда был худощавым, так что спустя несколько минут, тяжело дыша, я закинула его на постель. Последним штрихом заботы стало накидывание края покрывала на спящего парня. Не заслужил, само собой, но ладно уж, не надорвусь.
От непривычной нагрузки нестерпимо захотелось пить. В квартире я ориентировалась замечательно, так что дорогу нашла без проблем. Кружку и графин с кипяченой водой — тоже. И уже с удовольствием отпивая прохладную жидкость, машинально подошла к окну. Ночной город всегда мне нравился обилием огней и ярких вывесок, но наш район считался спальным, поэтому освещение во дворе оставляло желать лучшего. Впрочем, над козырьком нашего подъезда фонарь работал.
И его света мне сейчас вполне хватило, чтобы разглядеть подъехавшее такси. И не только его…
Чудом не поперхнувшись, я с трудом и болью проглотила воду, которую успела хлебнуть за миг до этого. И едва удержалась, чтобы не протереть глаза, не веря самой себе.
Потому что рядом с такси, практически оперевшись на него спиной, стояла Ника — вряд ли в это время по двору бегала еще одна полоумная на каблуках и в мини-юбке, откинув на спину длинные осветленные волосы. А уж фигуру Вовы я бы узнала из тысячи, но сейчас больше всего на свете мечтала ошибиться. Потому что даже с высоты четвертого этажа было прекрасно видно, что эти двое стоят не просто так.
Прижавшись друг другу, парочка бесстыдно целовалась…