Глава 4

Рыжий доходит до стола и галдящей компании подвыпивших студентов, даже не подозревающих о произошедшей между нами ссоре. Плюхается на свободный стул, как раз рядом с Борщевским, и щедро наливает себе виски, разбавляя газировкой едва ли на треть. Опрокидывает все это в себя залпом и даже не морщится, тут же взрываясь громким хохотом на какую-то шутку.

Даже не оглядываясь на меня.

Словно ему и в самом деле все равно.

От обиды перехватывает дыхание, а мир смазывается…

— Я не вовремя?

Вздрагиваю и резко поворачиваю голову, отрываясь, наконец, от бесполезного созерцания спины друга.

Владимир смотрит на меня снова серьезно и с таким видом, будто это я вторглась в его личное пространство и помешала разговору. Без сочувствия, без улыбки, только с легким недовольством, которое на этот раз бесит настолько, что даже слезы, выступившие на глазах, высыхают в один миг.

Все эмоции, не нашедшие выхода до этого момента, трансформируются в запредельное раздражение, отключая здравый смысл напрочь. И хмурое выражение лица сводного брата Пашки лишает меня даже мук совести, когда с губ срываются резкие слова.

— А ты сам не догадываешься?

С трудом сдерживаюсь, чтобы его не оттолкнуть. Только разворачиваюсь на пятках, намереваясь сбежать в одинокую темноту, чтобы остыть и хорошенько все обдумать. Успокоиться и решить, что же делать со всем этим дальше.

Но парень, очевидно, оказался непробиваемее, чем я думала.

Потому что, проигнорировав мой тон и неприветливость, шагнул следом…

— И для тех, кто до сих пор нихрена не понял — не надо за мной ходить! И следить за мной тоже не надо, не маленькая!

И, не оглядываясь, устремилась прочь, едва не срываясь на бег.

Черт бы побрал этого Владимира!

Черт бы побрал Пашку!

И меня заодно…

Сколько я бродила вдоль забора, не знаю. Специально ходила туда-сюда вдоль угла за домом, чтобы не видеть и не слышать никого, а желающих составить мне компанию, слава Богу, и так не нашлось. Успела успокоиться, разозлиться и снова успокоиться, замерзнуть и проголодаться. Последнее, если честно, удивило — обычно стресс надолго отбивал у меня аппетит. Но видимо запах жарящегося на костре мяса способен перебить устоявшиеся привычки и принципы.

В результате размышлений я, как ни странно, осталась при своем мнении. Пашка не должен был меня обманывать, иначе, что это за дружба такая? А уж благими намерениями…да что уж теперь говорить.

Оставаться здесь, на даче, желания, откровенно говоря, не осталось никакого. Да и смысл? Сидеть за одним столом и дуться друг на друга? Или еще лучше, обходить за километр? Детский сад какой-то…

Поэтому вариант оставался только один — возвращаться домой. Хотя это тоже совершенно не воодушевляло — придется снова отбиваться от попыток матери и ее собутыльников затащить меня за стол и выпить вместе с ними, терпеть пьяные возмущенные возгласы, что убежала и закрылась в комнате, до утра пытаться уснуть под разноголосый ор, даже отдаленно не напоминающий пение… Да и сумма, которую придется выложить за такси…денег было жалко нереально.

Но просить рыжего вернуть меня в город уж точно не собиралась.

Хрен с ними, с деньгами. Придумаю что-нибудь. Кровь вон сдам на станции переливания — и полезно, и такси компенсирую. Не пропаду.

А там — пусть Пашка хоть с Борщевским, хоть с лешим дружит! Наплевать! Может они окажутся сговорчивее и проще…

Странно, но стало легче. Сколько раз замечала — эмоции застилают глаза, заставляя мысли метаться беспокойным клубком в лапах шкодного котенка. А как только отринешь чувства, сожмешь их в кулак, так оказывается, что и выход рядом, и жизнь продолжается. Причем вполне себе невозмутимо продолжается, снисходительно улыбаясь тебе, как несмышленому ребенку, у которого упало подтаявшее мороженое под ноги. Обидно, да. Но совершенно не смертельно. И решается все горсткой монет и каплей поддержки…

Но, прежде чем отправиться за рюкзаком, решила наведаться в ту самую деревянную будочку, знакомую едва ли не всем и каждому с детства. Вкусный сок, с аппетитом поглощаемый мною весь вечер, настойчиво требовал выхода…

К счастью, очереди не было, поэтому я проворно забежала в туалет и захлопнула за собою дверь, оказываясь в пугающей темноте. Через малюсенькое резное отверстие в самом верху рассеянный свет растущего месяца проникал совершенно недостаточно. И дискомфорт внутри не давал расслабиться и задержаться тут лишнюю минуту.

Поэтому, едва застегнув джинсы, я с облегчением выскочила наружу. Наугад захлопывая за собой дверь и, одновременно, поправляя куртку. Успевая посматривать под ноги, чтобы не запнуться, и совершенно не обращая внимания на то, что творилось прямо передо мной.

И только когда знакомый насмешливый голос разрезал тишину этой поистине кошмарной ночи, изумленно вскинуть глаза вверх.

Чтобы еще через миг изумление сменилось отвращением…

— Вот ты где, Настя, — протянул Борщевский, заступая мне дорогу. Обманчиво расслабленный, но я точно знала — спокойно мне уйти он не даст. И плевать, сколько людей вокруг. Особенно, когда в радиусе трех десятков метров их нет вовсе, — убежала, пропала куда-то. А я соскучился…

— И поэтому лучше места для встречи, чем это, — я красноречиво выделила последнее слово, — ты не нашел?

Старалась, чтобы голос звучал язвительно, но в душе все явственнее поднимался страх. Мало ли что в голове у этого придурка…тем более в свете нашей последней встречи…

А в том, что Енот не забыл и не простил, не сомневалась нисколько.

И я не ошиблась.

— Ну, а что поделаешь, — пожал он плечами, делая шаг ко мне, — если ты по-хорошему не хочешь. За столом, со всеми…

— Борщевский, какого хрена тебе надо? Я не Пашка, мне лапшу на уши вешать не надо! В твои извинения я не поверю, даже если ты тут на коленях ползать будешь!

— А зря, — усмехается он, не изменившись в лице ни на миллиметр, словно болтал с давним приятелем, — только я ведь и вправду приехал из-за извинений. Только не моих. Твоих.

— Что? Ты головой ударился? Или вискарь паленый? С чего вдруг я буду извиняться? За что?

— А за свою несдержанность, милая, — он медленно приближается, а я, отступая, неожиданно упираюсь в знакомую деревянную дверь. И деваться некуда — Енот с глухим хлопком припечатывает ладони по обе стороны от меня, лишая возможности вывернуться и сбежать. И, широко распахнув глаза, я вижу прямо перед собой ненавистное лицо, не в силах даже закрыть глаза, потому что так еще хуже, — твоя пощечина, помнишь? У меня до сих пор кожа горит…

Он со свистом втягивает носом воздух, словно принюхиваясь, и сокращает расстояние между нами еще сильнее. Я только успеваю упереться руками в его грудь, ощущая холодную кожу куртки и силу парня, которая легко преодолеет мое сопротивление, если он захочет.

А он точно захочет, это с легкостью читается в его глазах.

— А еще при всех…

Его нос вдоль моей щеки, едва не касаясь ее…

— Поэтому самолюбие, поверь, пострадало не меньше…

— Отойди от меня! — шиплю ему в лицо, но парень только весело хмыкает.

— А если не отойду?

— Я закричу! — звучит вполовину не так уверенно, как мне этого хочется. Борщевский слишком близко, мне слишком страшно и некомфортно. Его аура и запах словно лишают воли, мешая сопротивляться в полную силу. В памяти всплывают обрывки знаний о самообороне, но слишком смазано и в разнобой, чтобы оформиться в сколько-нибудь конкретный план.

Но сдаваться просто так я не намерена…

— Давай, кричи, — покладисто соглашается он, а его левая рука вдруг ложится на мой подбородок, не давая отвернуть голову. Проводя пальцем по нижней губе, заставляя дернуться от отвращения. Безуспешно. А парень только усмехается, мельком оглядываясь, — только, боюсь, тебя не услышат.

Нееет..

Я готова застонать в голос, но лишь крепче сжимаю зубы.

И как я могла не заметить!

Ребятам надоело пить под аккомпанемент собственных голосов, шороха посуды и разномастного смеха. Кто-то притащил колонки и, судя по всему, подключив телефон, врубил популярную попсовую песню, под громкое одобрение окружающих. И то, что некоторые сидя начали пританцовывать…

Енот прав…если меня и услышат, то явно не сразу и не быстро.

И парень ясно видел мой взгляд с отразившейся в них зарождающейся паникой…

— Давай так, — горячие пальцы скользят по моей щеке, перемещаясь на висок и волосы, — сначала ты меня поцелуешь туда, куда ударила…

Он прижимается ко мне всем телом, словно не замечая моего сопротивления и выставленных рук.

— Потом еще раз…туда же, — я пытаюсь отвернуться, но меня грубо хватают за волосы, не позволяя, — для закрепления результата…

Еще пауза, а я понимаю, что шансов вырваться у меня с каждым мгновением все меньше. Но и подчиниться немыслимо. Внимательно слежу за каждым движением урода, с мрачной решимостью готовясь, если не ударить, так хотя бы укусить. Сильно, до боли, до крови! Чтобы шрам на всю жизнь, как напоминание!

О том, чем может обернуться такое членовредительство, думать не хотелось…

— А после, в качестве моральной компенсации, я, так и быть, поцелую тебя сам, — волосы свободны, но в плену снова подбородок и мне недвусмысленно намекают на то, что целовать будут явно не целомудренно, — и, если мне понравится, мы будем в расчете…

— Нет! — дергаюсь в отчаянном порыве, но Борщевский лишь сжимает меня крепче.

— А мне плевать, милая… Хотя, можно обойтись и без прелюдии…

Он приближается неотвратимо, а я не выдерживаю и все-таки зажмуриваюсь. Чувствуя волну тошноты, подкатывающую к горлу, и собираясь в единый комок, готовясь к сопротивлению. Несмотря на то, что отвернуться мне не дают. Дернуться — тоже.

Я не сдамся!

И за миг до того, как омерзительные губы касаются моих, а я открываю рот только для того, чтобы прокусить все, до чего смогу дотянуться, мне вдруг становится легко и свободно.

Настолько, что я не сразу понимаю, что случилось и почему.

Но сдавленный, полный боли стон быстро возвращает меня в реальность, заставляя распахнуть глаза…

Енот валялся на земле, почему-то прижимая к себе правое колено и с ненавистью глядя на парня, стоящего в паре метров от меня. Сморгнув пару раз и приглядевшись, я с удивлением узнала в парне Владимира. И такой вид у него был…

В общем, я бы искренне посоветовала Борщевскому очень тщательно выбирать слова и телодвижения…а еще лучше немного полежать и не отсвечивать. Сводный брат Пашки производил впечатление ядовитой змеи — мало того, что клыки уже смазаны ядом, так еще и молниеносный бросок в случае атаки не оставит шанса даже самому сильному и проворному врагу. И даже учитывая то, что комплекция Борщевского была куда как внушительнее, в случае драки тет-а-тет я бы на него не поставила ни рубля.

— Сука, — выдохнул Енот непослушными губами, с трудом принимая сидячее положение, — я тебя запомнил. Ты просто не знаешь, с кем связался…

— Ну, и с кем же? — прозвучало так издевательски-ласково, словно Владимир разговаривал с глубоким инвалидом по умственной части, — с оригиналом, зажимающих девчонок около туалета? Или это ущербный подвид романтики такой, а я не в курсе?

Борщевского так перекосило, что я на секунду подумала, что он таким и останется. Но нет, настолько мне повезти точно не могло.

— Ты еще за это ответишь, — процедил Енот сквозь зубы с такой угрозой, что мне стало страшно. Ведь брат Пашки реально не представляет, насколько этот мудак может быть беспринципным и мстительным. Очень не хотелось, чтобы за помощь мне он расплатился собственным здоровьем или чем-нибудь еще.

Но на Владимира, в отличие от меня, угрозы Борщевского впечатления не произвели ровным счетом никакого.

Три плавных, но быстрых шага и его кулак сжимает ворот куртки моего бывшего одноклассника, вздергивая вверх так, что Еноту приходится вытянуться и неудобно задрать голову.

— Конечно, отвечу. Давай прямо сейчас, вот он я. Встань и докажи, насколько я глубоко не прав, — Владимир не боится, даже дышит спокойно и ровно, словно беседует со старым знакомым. А вот Енот пыхтит со свистом, крепко сжимая ухватившую его руку. Но попыток встать, как ни странно, не делает.

Хотя, вовсе не странно. Храбростью Борщевский никогда не отличался, предпочитая прятаться за спиной своих «шестерок». И этот случай не стал исключением.

— Нет, не сейчас, — Енот пытается выглядеть невозмутимым и сильным, но получается у него откровенно плохо, — потом найду. Без свидетелей…

— А, вот как, — понимающе кивает Владимир, а затем наклоняется еще ниже, к самому уху противника. Понижая голос, но мне все равно прекрасно слышно, — то есть соберешь друзей, чтобы они мне объяснили, что ты зассал разобраться один на один?

Борщевский дергается, но тут же издает придушенный вопль, когда Владимир стискивает пальцы, усиливая хватку.

— Так вот, оригинал-романтик, ты тогда уточни у ребят, готовы ли они пойти на убийство. Потому что в противном случае я тебя найду. Одного. И тебе очень-очень не понравится, что я с тобой сделаю…

Брат Пашки с такой силой отталкивает Енота, что тот заваливается на спину, едва не перекувыркнувшись. Но Владимир уже потерял интерес и к самому парню, и к тому, каким ненавидящим взглядом тот прожигает его спину.

Поворачивается и подходит ко мне, протягивая руку.

— Пойдем?

А только киваю, подавая в ответ свою ладонь.

Мы идем медленно, но не к продолжающей веселиться компании, а чуть в сторону. Да и то шагов через тридцать я останавливаюсь, отбирая свою конечность — стресс отступает, а такая близость по сути незнакомого парня кажется чересчур странной для меня.

— Спасибо, — бормочу неуверенно, глядя ему в лицо. Замечая, что оно уже не такое недовольное, как казалось раньше. Хотя улыбки там по-прежнему не наблюдается, — как ты там оказался? Следил за мной?

— Присматривал, — уклончиво отвечает парень, а я только вздыхаю. Ни о каких обидах и претензиях в этой ситуации и речи не идет, я искренне рада, что он не послушался меня и поступил по-своему.

— Ясно, — пауза затягивается, а я не знаю, что еще сказать. Вечер закончился просто кошмарно и, если бы не Борщевский, меня давно бы уже здесь не было, — еще раз спасибо. И…и прощай.

Чуть улыбнувшись из вежливости, я практически бегом устремляюсь к дому. Благо до крыльца совсем недалеко, а задерживать меня, в общем-то, и некому. Рюкзак нахожу сразу — он лежит там, где я его и оставила, на небольшом диванчике на первом этаже. Телефона нет, и я запоздало чертыхаюсь — совсем забыла про этот досадный момент. Полминуты на размышления и я бодро выхожу на улицу, ища взглядом Владимира. К Пашке по-прежнему подходить не хочу, да и его брат единственный, кто не будет задавать мне лишних вопросов. По крайней мере, на это очень рассчитывала.

Мне повезло и не повезло одновременно.

Владимир стоял как раз около крыльца и разговаривал.

С Пашкой.

Черт! Что ж так не везет! Можно подумать, что сегодня не суббота, а понедельник. Тринадцатое…

— Дай, пожалуйста, телефон, — прошу спокойно у парня, стараясь не обращать внимания на лучшего друга.

Но последний с этим категорически не согласен.

— Зачем тебе телефон, Настя? — и после короткого взгляда мне за плечо, — и рюкзак? Куда ты собралась? Не дури!

— Зачем? — звучит контрастно-нейтральное в ответ от его брата, пока парень расстегивает куртку, доставая аппарат.

— Такси вызову, — пожимаю плечами, — не пешком же до города топать.

— Настя! — Пашка решительно втискивается между мной и братом, не позволяя больше его игнорировать, — прекрати! Подумаешь, Борщевский! Это же не повод сбегать! Кому ты и что пытаешься доказать?

По лицу Владимира, да и чисто интуитивно понимаю, что про инцидент около туалета никто, кроме непосредственных участников, не знает. И рассказывать первой мне точно не хочется. Тем более Пашке.

Да, в списке виновных ему было отведено почетное место в первой тройке лидеров.

— А ты не слишком много на себя берешь, Паш? — я наклоняю голову набок, позволяя злости просочиться в голос, — с чего ты решил, что тебе кто-то и что-то должен доказывать? У большинства людей своя точка зрения, свои желания и своя жизнь. Тебе весело? Прекрасно, наслаждайся. А я хочу домой. Спасибо за вечер.

Пытаюсь обойти парня и добраться до телефона — Владимир оказался проницательным и теперь стоял в нескольких шагах от нас, разглядывая что-то на экране гаджета, но рыжий не позволяет. Обхватывает мое плечо, останавливая.

— Настя, останься, пожалуйста. Признаю, я дурак! Ты это хотела услышать? — нет, не это. По крайней мере, не таким тоном. И не сейчас. В данный конкретный момент разговаривать с ним вообще не хотелось. Да и не с кем не хотелось. Но парень не сдавался, — хочешь, я от тебя ни на шаг не отойду? Постелю тебе наверху, ты же знаешь, там все закрывается. Никто тебя не побеспокоит до утра, обещаю! А утром я тебя сам и отвезу. Хорошо?

Не хорошо.

Совсем не хорошо.

И я просто резким движением высвобождаю руку, качая головой.

Чтобы тут же замереть от удивления.

— Я сам отвезу. Иди к гостям.

— Ты? С чего вдруг? Я сам прекрасно справлюсь!

От волны какой-то агрессии, исходящей от лучшего друга, мне становится на миг душно. И это еще удивительней, чем неожиданное предложение от незнакомого, по большому счету, парня.

Но Владимир одним предложением обрывает все возражения.

— Ты выпил, Паш. Настолько уверен в себе, чтобы пьяным сесть за руль?

Несмотря на все эмоции, другу хватает одного беглого взгляда на меня.

Он прекрасно знал, что я не поеду с ним.

Вообще ни с кем не поеду, если будет хоть малейшее подозрение на лишние сотые доли промилле в крови. Смерть отца оставила свои отпечатки, и искоренить в себе их я не могла. Да и не хотела, если уж на то пошло.

Рыжий раздраженно выдыхает и отворачивается от брата. Собирается мне что-то сказать, но в последний момент передумывает. Лишь смотрит долгим взглядом, словно пытаясь мысленно уговорить остаться. Но я делаю вид, что не понимаю.

— Ну, пока, — бросаю отрывисто и сухо, чуть пожимая плечом.

И без промедлений устремляюсь за Владимиром, чувствуя взгляд в спину.

Да уж, не так я представляла себя этот вечер. Совсем не так.

Мы вышли за ворота в полном молчании. Я не делала попыток нагнать парня и пойти рядом, но он сам остановился около калитки, открывая и придерживая ее, пока не пройду. Я сдержанно улыбнулась в знак благодарности, одновременно успев слегка удивиться этому простому, в общем-то, жесту. По жизни незнакомые, да и знакомые парни меня таким баловали нечасто.

И тут же едва успела сдержать смешок от неожиданной мысли — Владимир с самого начала нашего «недознакомства» только и делал, что удивлял…

Смотрю себе под ноги, опасаясь подвернуть ногу в темноте, поэтому даже не замечаю, что парень останавливается. И все же успеваю боднуть его лбом, в последний момент еле успев затормозить.

— Извини, — с досадой бормочу, тут же обходя ухнувшее от неожиданности мужское тело.

Запоздало замечая стильный спортивный мотоцикл, около которого мы и остановились. Восхищенно распахиваю глаза, жалея о том, что тут так мало света — рассмотреть в подробностях не получится. И машинально вынимаю руки из карманов куртки — ладони натурально зудят в желании потрогать и погладить красивую машину.

Но один взгляд на парня, лицо которого вновь пересекла гримаса недовольства, и накатившие эмоции тут же в ужасе разбегаются. Я забываю про все, а в голове занимает свободное пространство один-единственный вопрос.

Который тут же и озвучиваю, не видя смысла в обратном.

— Владимир, зачем вам все это? Не надо со мной возиться, я же не маленькая. Давайте вы просто вызовете мне такси, ни к чему ради меня портить себе вечер.

— Вова, — коротко и спокойно, и я не сразу понимаю смысл слова, растерявшись от нелогичности прозвучавшего.

— Что?

— Вова. Просто Вова, — снова улыбается он, а я вообще ничего не понимаю, — я тебя старше всего на пару лет, глупо мне выкать. Давай на «ты»?

А затем, когда я обескуражено киваю, продолжает.

— Так вот, Настя, — он делает ударение на моем имени, словно пытаясь его распробовать, и от этого где-то под ребрами становится щекотно, — с чего ты решила, что я порчу себе вечер?

О, а вот это уже проще и понятнее. Я даже умудряюсь непринужденно пожать плечами, объясняя очевидное.

— Ну, я же вижу, что тебе это все не нравится. Ты даже особо не скрываешь, так что смысла отрицать нет.

И в этот момент моя решимость заметно уменьшается. Потому что вытянувшееся на этот раз от крайнего удивления лицо парня абсолютно не вписывается в мои умозаключения. Настолько, что я наклоняю голову в ожидании объяснений, напоминая самой себе удивленную овчарку, но отмахиваясь от неуместных ассоциаций.

— Настя, это не ты, — качает он головой, потерев ладонью затылок, — то есть не о тебе. В смысле не в тебе. Дело. Нога…

Я себя ощущала героиней фантастического фильма с элементами сюрреализма. Нихренища не понятно, но очень интересно.

И все же больше не понятно…

— Чего? — повторяюсь, знаю. Но других слов нет.

— Нога болит, — смущенно признается Вова, закладывая большие пальцы за ремень штанов, — натер до крови уже, а аптеку круглосуточную не нашел. И здесь на даче ничего нет. Вот и мучаюсь хожу, хоть босиком ходи, честное слово!

С минуту царит полнейшее молчание. Я перевариваю слова парня, свои ощущения, накладываю все это на воспоминания…

А потом, обзывая себя мнительной дурой, вдруг спохватываюсь, скидывая рюкзак с плеча.

— Да что ж ты раньше-то не сказал! Давай сюда свою ногу!

Вова какое-то время медлит, но глядя на то, как я спешно роюсь в недрах рюкзака, медленно начинает расшнуровывать кроссовки.

— Может, я сам? — неуверенно предлагает, стоя в одном носке на снятом кроссовке. Протягиваю ему небольшой фонарик, не оглядываясь — обзавелась полезным аксессуаром после той памятной встречи в подъезде.

— Можешь и сам, если третья рука есть, — деловито оглядываюсь и, не найдя лучшего, разложила на сиденье мотоцикла бинт, пузырек с перекисью и пластырь. Последний был «советский», широкий и с узкой бахромкой ниточек по краю отрыва. Но, чем богаты, как говорится.

— К сожалению, нет, — в его голосе отчетливо слышится сожаление, а еще — неловкость. Меня, в отличие от него, ситуация абсолютно не напрягает — пациенты друг от друга не отличаются ничем, по сути. А хорошими знакомыми мы стать не успели, так что о личном отношении говорить не приходилось.

— Тогда давай сюда свою конечность, — командую, хлопая по сиденью байка.

— Прям туда? Уверена?

— Нет, но вариантов мало, — задумываюсь на миг, — можно вернуться в дом, конечно. Или я могу сесть на корточки, и ты положишь ногу мне на колени…

— Нет, нет, все нормально, — быстро замотал головой Вова, и, даже не напрягаясь, забросил больную конечность на седло «коня».

А с растяжкой у него оказалось все прямо даже шикарно…

Носок он успел снять сам, и я едва не ахнула, рассмотрев последствия его наплевательского отношения к себе самому. В ярком свете фонарика стало понятно, что заживать стопа будет минимум неделю. Мозоль сбоку, на «косточке» — выступающей части основания большого пальца, давно превратилась в открытую рану, сочащуюся кровью. И как только терпел??? Неудивительно, что морщился при каждом шаге. Я бы вообще ходить с таким не смогла.

— Ты как так умудрился? — все же не выдержала, принявшись обрабатывать стопу перекисью, — обувь новая и не по размеру, что ли?

— Ага, почти, — зашипел парень, чуть дернувшись от неприятных ощущений, — с этим переездом вещей совсем мало с собой взял. И сегодня с утра уделал в вашей этой луже около дома единственные кроссовки. Пришлось стирать и сушить, а Пашка свои предложил взамен — не босиком же бегать. Поначалу вроде нормально показалось, а потом уже понял, что маловаты…ш-ш-ш…

— Все, все уже, — я машинально подула на ранку и ловко свернула из куска бинта салфетку. Три куска пластыря сверху для надежности и я ловко смахиваю все принадлежности в сумку, а «отходы» убираю в пакетик и в боковой кармашек. Выброшу по дороге.

— О-о-о, — с нескрываемым наслаждением Вова шевелит стопой, а потом с сомнением смотрит на испачканный носок, — спасибо тебе большое. Буду должен.

— Какие долги, — отмахиваюсь я с улыбкой, — тебе меня еще домой везти. Так что квиты.

Надевать злополучный кроссовок полностью он так и не решился. Загнул задник и всунул ногу, будто в тапку. И улыбнулся так, как может улыбаться только очень довольный жизнью человек. Открыто и широко. И очень-очень обаятельно.

Мне понравилось.

Атмосфера между нами изменилась кардинально. Теперь мне было вполне комфортно и спокойно рядом с парнем, а возвращение домой выглядело куда веселее.

Вова ловко откинул сиденье байка и достал красивый темно-синий шлем, кстати, в цвет мотоцикла — успела все же рассмотреть в свете фонарика. Последний уже давно лежал в рюкзаке, но теперь у меня появилась надежда, что когда-нибудь мне позволят удовлетворить свое любопытство при свете дня.

— Надевай, — протянули мне предмет экипировки.

Шлем оказался тяжелее, чем мне показалось со стороны. Обхватив его двумя руками и прижав к себе, выполнять команду Вовы я все же не спешила.

— А ты? — мысль о том, что парень поедет без защиты пугала даже больше, чем перспектива остаться на даче по соседству с Борщевским. И я твердо собралась отказаться от поездки, если второго шлема не окажется в наличии.

Но Вова снова меня удивил — несколько шагов до машины Пашки, щелчок замка багажника — и точно такой же, как у меня, шлем появляется в руках у парня. Я приподнимаю в удивлении брови, но в темноте этого совсем не видно. А парень молча возвращается к байку и слитным красивым движением садится на него, поворачивая ключ в замке зажигания.

— Странно, — не выдерживаю я, не торопясь садится следом.

— Что именно?

— Почему шлем в багажнике? Мало ли куда Пашка уехать мог, да и вообще, — я перетаптывалась с ноги на ногу, не решаясь двинуться к байку. Ни разу в жизни мне не приходилось ездить ни на чем, кроме автомобиля и автобуса, поэтому легкий страх будоражил внутренности.

— Мог, — кивает Вова, чуть газуя, — но дома я его оставить тоже не мог. Так уж получилось, что пока кроме Пашки никто о байке не знает. Ну, теперь еще и ты в курсе.

— Почему? Родители против? — запоздало вспомнила, что теперь вместо матери у парня мачеха, и закусила губу от неловкости. Но брат Пашки никак не отреагировал, будто и не услышал моих слов.

— Если честно, то не знаю даже, — в его голосе послышалось какое-то безбашенное веселье, а парень снова провел ладонью по затылку, — я долго на него копил, но о своих планах особо не распространялся. А тут тетя Света на день рождения прошлый неплохо так добавила, как раз на подержанный байк хватило. Полгода ремонта своими силами, и теперь эта прекрасная машина моя. Осталось признаться отцу, а он не очень любит такое, считает ненужным баловством.

Пара секунд на сопоставление фактов…

— Ты поэтому и не говорил никому, когда приедешь? А Пашка еще удивлялся, что за ерунда, — тоже развеселилась я, вспомнив искреннее возмущение друга.

— Ага, поэтому. Еще два часа кружил по району и стоянку искал — не перед домом же бросать. Из-за байка и вещей взял ровно столько, сколько в сумку влезло. Остальное через неделю доставят только.

— Ааа… — начала я и тут же осеклась, когда Вова красноречиво похлопал по кожаному сиденью позади себя. Делать вид, что не поняла намека, не стала. Но приблизилась все равно нерешительно — неизвестность пугала сама по себе.

— Смотри, обопрись ногой сюда, — он показал рукой на подножку, — и садись. Давай, смелее, у тебя все получится.

И так уверенно это прозвучало…

Не дав себе времени на сомнения, я довольно ловко взобралась на байк. Пусть и едва не перелетела через него от чересчур сильного толчка ногой, вынужденно вцепившись в плечи парня. Надо отдать ему должное — он даже не вздрогнул, хотя хватка моя была совсем не слабой.

— Молодец, — кивнул Вова и поднял свой шлем, — теперь надевай и затяни ремешок под подбородком. Затем прижмись ко мне и обхвати за пояс. Я поеду медленно и осторожно, не бойся. Держись крепко и не отпускай меня ни в коем случае, тогда все будет хорошо. Лады?

— Лады, — выдохнула одними губами и приступила к исполнению. Через несколько секунд звуки стали приглушеннее, а руки легли на холодную кожу мужской куртки. Я чуть поежилась, надеясь вскоре согреться.

А Вова тем временем нажал на газ, трогаясь с места…

Надо отдать ему должное — путешествие и впрямь оказалось вполне комфортным. Мой визг на старте, когда парень прибавил скорость, выехав на трассу, не считается. Онемевшие от напряжения руки — тоже. А уж дрожащие ноги, когда я с особой аккуратностью слазила с мотоцикла…

— Ну как? Понравилось? — хитро прищурился Вова, когда я протянула ему шлем и принялась растирать замерзшие пальцы.

— Очень, — прозвучало не очень убедительно, но я старалась. Обижать парня не хотелось, выставлять себя истеричной трусихой — тоже. Поэтому попробовала еще и беззаботно улыбнуться, надеясь, что это не выглядит гримасой мученика.

— Тогда нужно обязательно повторить, — с таким воодушевлением воскликнул брат Пашки, что я вздрогнула.

— Нет! — вырвалось само по себе, и я едва не зажала рот ладонью, попытавшись смягчить категоричный отказ, — то есть я хотела сказать, что не сегодня. Холодно и поздно уже. И не завтра, ага? Лучше через месяц-полтора, летом. Когда потеплеет.

Или ты забудешь…но это я добавила исключительно про себя.

Вова только расхохотался, очевидно, раскусив меня без труда.

— Ладно, ладно, не настаиваю, — выставил он ладони в примирительном жесте. А затем аккуратно повесил шлемы на левую руку, правой достав ключ из замка зажигания, — пойдем, провожу, а потом уже на стоянку поеду. А то снова, наверное, ни одна лампочка не горит.

— Скорее всего, — со вздохом ответила, не ожидая приятных сюрпризов от собственного подъезда, — раньше вкручивали по очереди с соседями, но потом сломался домофон, а ремонтировать компания отказалась — сослалась на то, что должников у нас больше, чем исправно оплачивающих их услуги. Пакостить начали очень быстро, и месяца не прошло. И теперь даже если кто и вкручивает, лампочка редко «живет» больше двух-трех дней. Одна надежда — лето скоро, темнеть поздно будет.

— Да уж, — понимающе откликнулся Вова, открывая передо мной дверь подъезда и протягивая руку.

И я ее с готовностью принимаю — так меньше шансов навернуться в темноте. Прошлая встреча так и стоит перед глазами, но сегодня у нас есть бонусы — фонарик в моем рюкзаке и заряженный телефон у парня. Его он и достает, с готовностью освещая нам дорогу.

— Знаешь, я не успела сказать тебе спасибо, — ночь и тишина подъезда заставляют говорить тише, но уверена, что меня прекрасно слышно, — ты здорово помог мне тогда.

— Да? — с легким смешком откликается мой провожатый, чуть притормаживая перед ступенями, — а мне показалось, что я тебя до колик напугал. Ты такая напряженная была, словно в любую секунду готовилась сбежать.

— Ага, есть такое, — мой смех разнесся по всему подъезду, затихнув где-то наверху, но сил сдержаться просто не нашлось, — вечер, темно, а тут тебя хватает незнакомец и тащит куда-то наверх. Я тебя же за маньяка чуть было не приняла!

— Значит, не зря я опасался, — и снова звук общего веселья прокатывается волной по просторному помещению, — честно говоря, в какой-то момент испугался, что ты в меня из баллончика брызнешь или электрошокером приложишь. Вот замечательный урок оказался бы для придурочного супермена.

— Зато теперь есть, что вспомнить, — откликаюсь, останавливаясь. Мы уже подошли к нужной двери, а мне ужасно не хотелось уходить. С парнем было весело и легко, и хотелось еще немного продлить это чувство, пусть даже в разговоре ни о чем.

— Да уж, такое не забудешь, — он стоит рядом, и я запоздало отпускаю его руку, — хотя уверен, что в будущем таких вот запоминающихся воспоминаний у нас на двоих будет еще немало.

— Все возможно, — стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, но у самой все звенит внутри от предвкушения и завуалированного предложения парня. И это тем страннее, что мы знакомы всего несколько часов. Но мне, честно говоря, совсем не до анализа — в голову уже лезут мечты, одна интереснее другой…

С трудом усмиряю собственную фантазию и с огорчением понимаю, что пауза затягивается. Очевидных причин для продолжения разговора вроде нет, да и Вова почему-то молчит…

— Ну, я пойду, поздно уже, — произношу тихо, берясь за ручку двери. Втайне надеясь непонятно на что, но девочки в принципе очень нелогичные создания.

— Спокойной ночи, Настя, — слышу в ответ, но, вопреки ожиданиям, совсем не огорчаюсь. Потому что парень даже не думает скрывать сожаления в голосе. А еще мое имя звучит так…очень перспективно звучит, в общем.

— Спокойной ночи, — с совсем другим настроением отвечаю, одновременно с этим распахивая входную дверь…

Ядерная смесь перегара, колбасы, копченой рыбы и курева накрывает плотным облаком, вызывая ощутимое першение в горле. В неверном искусственном свете, падающем из прихожей, я успеваю заметить, как вытягивается от удивления лицо парня. Но даже отреагировать не успеваю, когда…

— Настенька! — пьяный вопль матери накладывается на чей-то развязный гогот, а я застываю статуей на пороге собственной квартиры, — доченька моя пришла! Подвинься ты, убери свою жопу с дороги! Там дочечка моя пришла, умница, красавица…вся в отца, земля ему пухом…Настенька, пошли выпьем! Помянуть же по-человечески надо…

Прошло едва ли больше десяти секунд, но мне кажется — вечность. И за эту самую вечность я успеваю отчетливо рассмотреть, как рассыпаются в труху настроение, волшебство сегодняшнего вечера и слишком смелые мечты. А на смену всему приходит омерзение — мне кажется, что меня вымазали в чем-то дурно пахнущем, сделав недостойной всего мира. Как будто жалкая стекляшка попыталась притвориться чистым бриллиантом, но ее прилюдно разоблачили, вдоволь насмеявшись…

На Вову посмотреть вновь решимости уже не хватило. Да и сил, откровенно говоря, тоже — будто батарейки в организме разом сели, обесточив все системы разом.

И я на остатке силы воли делаю стремительный шаг в квартиру, резко захлопывая дверь. Отрезая себя от остального мира. Понимая, что сейчас меня затопили только два чувства. Бесконечная злость на мать, которая даже не понимала, насколько коверкает свою и мою жизни. И жгучий стыд за то, что эта весьма неприглядная сторона моей жизни коснулась Вовы.

А ведь это я умудрилась забыть о том, почему сбежала из дома именно сегодня. Совсем потеряла голову, расслабилась в компании симпатичного парня. И сполна получила за свою ошибку.

И как только я могла забыть…

Как?

Успела проскочить мимо матери, увернувшись от цепких рук. Быстро открыть дверь в комнату и тут же закрыть за собой, задвинув металлический шпингалет. Пропуская мимо ушей поток мата и проклятий, несущихся в спину.

А ведь все могло сложиться совсем по-другому, если…

Если, что?..

Да и могло ли вообще?..

Я сползла спиной по двери, уткнувшись в колени, и глухо застонала…