Глава 24

Герман

Боль — это не то слово, которым можно описать мое нынешнее состояние. Я даже не уверен, что для этого вообще есть подходящее слово. Возможно, я уже попал в ад за все свои прегрешения. Тело словно пропустили через мясорубку, а я даже глаза не могу открыть, чтобы убедиться в своей целостности. Умом понимаю, что произошло что-то плохое, но не могу вспомнить что. В голове туман. Сосредоточиться, понятное дело, не выходит, даже просто отвлечься от пульсирующей, режущей и ноющей боли невозможно. Эти ощущения сводят с ума.

В голове щелкает логическая догадка: раз я чувствую свое тело, значит, все еще жив. Вопрос только, где я и что со мной происходит?! Пытаюсь пошевелить руками или ногами – да хоть чем-нибудь. Ноль реакции, только хуже становится. Позвоночник и голову простреливает таким импульсом, что я невольно вою. Тут и выясняется еще один факт. Что-то прикреплено к моему рту, что мешает дышать самостоятельно и издавать звуки. Горло болит и распирает изнутри. Ощущения далеко не приятные, настоящая агония.

Сквозь шум и звон в ушах или голове послышалась какая-то возня, чьи-то голоса. Кажется, что-то или кто-то коснулся руки. Рядом со мной точно стоят люди, и они о чем-то общаются, но я совершенно не могу уловить суть. В голове вязкая жижа вместо мозгов. Мысли мечутся от одного к другому. Где я? Что со мной? Что вообще происходит?

— Герман Станиславович, постарайтесь не шевелиться, — звучит женский голос, по ощущениям, прямо у меня в голове.

Шутница! Надеюсь, что я в принципе смогу двигаться. Ко всей остальной боли добавились острая боль в горле и сильные рвотные позывы. Продлилось это всего пару секунд, а потом все прошло. Оказывается, я и запахи до этого момента не ощущал. Как я это понял? Не знаю, что сделала эта женщина, но меня затопило ароматами больницы. Думаю, многие знают, что это запах спиртовых салфеток и лекарств, химозный, едкий и совершенно незабываемый. Теперь я и слышу намного лучше. Вокруг меня будто жужжит рой мух, что-то пищит, щёлкает и вибрирует. Да, подо мной что-то вибрирует, отдаваясь покалыванием во всем теле.

Губ касается нечто прохладное и нежное. Спасительная влага едва ощутимо поступает на язык, а потом еще и еще, пока сухость во рту не проходит. Мне хочется еще, больше, этого катастрофически мало, но никто не спешит давать новую порцию воды. Ладно, с этим буду разбираться потом, когда смогу говорить!

— Вы только пришли в себя, пока больше нельзя, — отвечает все та же женщина, будто прочитав мои мысли.

Произнести свое желание вслух я не мог, это уж сто процентов. Изо рта вырывается лишь тихое, но очень возмущенное мычание, протестую против такого произвола.

— Герман Станиславович, попытайтесь открыть глаза, только не спешите, дневной свет может показаться вам слишком ярким.

Со мной говорят как с ребенком – медленно, чуть ли не по слогам, и я чертовки этому рад. Говори она чуть быстрее, и, скорее всего, я бы не понял ни единого слова.

Глаза... Как же их открыть? Думается мне, что задачка эта не из легких. Вроде бы и хочу это сделать, но ничего не выходит. Веки словно слиплись между собой или, того хуже, срослись. К счастью, заботливая женщина поняла это и промыла мне лицо. Так стало определенно лучше и легче, хотя ее прикосновения и вызывали у меня боль, я из всех сил постарался открыть глаза.

Удалось! Не с первого раза и даже не с пятидесятого, но у меня получилось. Яркий свет буквально ослепил меня, вынудив зажмуриться, а потом я зашипел от резких ощущений в области правого виска.

Первое, что удалось разглядеть, – это нависшее надо мной лицо медсестры. Уже не осталось сомнений, что я нахожусь в больнице, а девушка передо мной не врач, так как он стоит чуть дальше и усердно что-то изучает на листе бумаги. Я лежу на высокой кровати, а все мое тело покрывают десятки трубок. Капельницы в обеих руках, какие-то присоски на пальцах, тонкая трубка вставлена в нос. Рядом с кроватью стоит громоздкое оборудование, пищит, мигает, а главное, отображает какие-то показатели. К сожалению, я не только в них не понимаю, но и разглядеть не могу, для этого нужно повернуть голову куда больше, чем я способен в данный момент.

— Что произошло? — прихожу в ужас от собственного голоса, похожего на скрип прогнившей половицы.

Вопрос мой тонет в звуке медицинского оборудования, настолько тихо я произнес его. Однако медсестра явно опытная и смогла понять меня.

— Вас сбил автомобиль, и вам очень повезло, что вы остались живы, но о травмах вам расскажет ваш лечащий врач немного позже, когда вы придете в себя.

Девушка суетится, заменяет капельницу, проверяет какой-то мешочек, закрепленный сбоку, – скорее всего, он тоже как-то связан с моим телом, но я не могу сейчас об этом думать. Когда она наконец закончила, к моей кровати подошел врач. Пожилой мужчина важно поправил очки на скрюченном носу и изобразил подобие улыбки.

— Герман Станиславович, я ваш лечащий врач Павел Васильевич, и мне радостно, что вы пришли в себя. — Медик присел на край кровати. Видно, что возраст и переутомление дают о себе знать. — Итак, молодой человек, вы явно родились в счастливой рубашке: несмотря на множественные переломы, гематомы и сотрясение мозга, ваши внутренние органы целы, а вы живы. Будьте уверены, что мы сделаем все, чтобы вы как можно быстрее встали на ноги.

Не знаю почему, но я ему поверил. Его спокойный и уверенный голос вселил надежду.

— Доктор, я не помню... — к сожалению, это все, на что у меня хватило сил, а потом я, кажется, уснул или отключился.

В таком состоянии вообще сложно что-либо понять. Силы покинули меня в процессе разговора с врачом и даже не думали возвращаться. Я засыпал и просыпался. Иногда удавалось открыть глаза и видеть изменения в окружающей обстановке. Утро, день, ночь – и так по кругу. Новая аппаратура, медсестра, трубки в теле. Снова сон, тошнота даже в бессознательном состоянии, головокружение, будто меня засунули в центрифугу и не собираются вынимать. Не знаю, сколько времени прошло и как долго я пребывал в таком состоянии, но, когда очнулся в очередной раз, не смог сдержать улыбку.

Во-первых, мне намного лучше, я буквально ощущаю, как мне стало легче дышать, будто до этого момента на груди лежала бетонная плита. Запахи стали четче, глаза не слезились при попытке открыть их, боль хоть и есть, но она уже не такая сильная, теперь я могу хотя бы собрать мысли в кучку.

Во-вторых, на кресле рядом с моей кроватью спит мама. Выглядит измотанной, с синяками на пол-лица, растрепанные волосы, и все же мне кажется, что выглядит она лучше меня. Интересно, как давно она тут? И как давно тут я?

В-третьих, трубок в моем теле стало намного меньше, всего одна капельница и тот же мешочек сбоку от кровати. Я уже могу шевелить шеей и даже слегка приподниматься, но одна рука и нога в гипсе, голова уже не кружится, но сильно болит, перед глазами летают черные мушки, и все же чувствую себя в тысячу раз лучше. Только вот беда: я безумно хочу есть, голод страшный, аж желудок скручивает. Мне разве не должны были делать внутривенное вливание какой-нибудь волшебной жидкости, чтобы избежать этого?

Дверь скрипнула, и в палату зашел уже знакомый мне врач. Мне даже удалось запомнить его имя.

— Павел Васильевич, рад вас видеть, — говорить все еще сложно, но уже не так, как в первый раз.

— Герман Станиславович, и я рад вас видеть, уж извините, но нам приходилось держать вас на снотворном некоторое время.

Вместе с хлопком двери мама подскакивает в кресле, озирается по сторонам и, увидев меня в сознании, хватается за сердце, снова падая в кресло.

— Вам не стоит так нервничать, Владлена Игоревна, я же говорил, что с вашим сыном все будет хорошо. — Павел Васильевич быстро что-то проверяет на мониторах, пока моя мама приходит в себя.

Что-то она совсем осунулась, постарела, что ли. Даже не думал, что она будет так переживать.

— Мам, все хорошо, — пытаюсь вложить в голос все силы, чтобы убедить ее, но выходит плохо.

— Доктор, вы внимательней проверьте голову моего сына, он считает, что с ним все хорошо!

Вот так за секунду ее испуганное лицо превращается в разгневанное. От ее криков голова снова начинает пульсировать, а еще начало тошнить.

— Мама, не кричи, и так плохо себя чувствую. Лучше скажи, где моя жена? Почему она не здесь? — Голову пронзило догадкой, что не я один попал под машину.

Стало еще хуже. Маша пострадала? Она жива? Ей так же плохо, как и мне? Какой-то из аппаратов громко запищал, заставив доктора забегать по палате.

— Герман Станиславович, успокойтесь, все хорошо, вам нельзя нервничать! — док пытается говорить спокойно, поправляет на мне датчики, но аппарат не становится тише.

— Какая жена, Герман? — голос мамы становится тише, а странный вопрос заставляет меня нервничать еще больше.

— Где Маша? Что с ней?

У меня практически истерика, и сделать ничего не могу.

Даже малейшее движение приносит неимоверную боль, но хуже то, что я частично прикован к больничной койке. Док начинается суетиться, нажимает какую-то кнопку, прибегает медсестра, и мне тут же вкалывают очередную порцию неизвестной дряни. Чувствую, как сердце начинает биться медленнее, веки тяжелеют. Мне приходится прикладывать все усилия, чтобы оставаться в сознании. Я не могу уснуть сейчас, так и не узнав, что с моей женой и где она находится. Чутье подсказывает, что все это неправильно, моя Маша никогда бы не оставила меня одного. Зная мою любимую жену, я точно могу сказать, что она уже должна быть тут, сидеть возле моей койки и не отводить глаз от моего спящего тела, но ее нет, и мама не говорит, где она сейчас.

Вижу, как мама что-то бурно обсуждает со врачом, но не слышу их, стоят слишком далеко и тихо перешептываются, пока медсестра ставит очередной катетер в мою руку.

Я только и могу, что думать о Маше. Где моя жена? Что с ней? Почему мама так удивилась моему вопросу? Нет, не хочу думать о плохом, хочу проснуться и увидеть лицо любимой женщины здесь, рядом с собой. Эта мысль оказывается настолько яркой, а желание сильным, что мне кажется, будто я чувствую аромат духов Маши. К сожалению, больше держаться у меня нет сил. Смотря на взволнованного врача и задумавшуюся мать, я засыпаю крепким сном и надеюсь, что, очнувшись, увижу Машу рядом с собой.