Глава 40

Ассоль – Папа не мог сделать это с тобой просто так, – я все же хочу понять. Платить за несуществующие грехи отца нет никакого желания. – Мне плевать, зачем Соловей слил меня. Когда-то я отдал ему все, что у меня было. А теперь заберу все у него. – Это какая-то ошибка, Ратмир, и я уверена, мы сможем во всем разобраться, если только сядем за стол переговоров, – предлагаю довольно сносный вариант. Стоит к такому присмотреться. – Перестрелять друг друга вы всегда успеете. Цербер снова молчит. Иногда мне кажется, что он непробиваем. Быть может, Алина не права? Не нужны ему никакие таблетки? – Папа всегда полагался на тебя. Ставил в пример. Оставлял нас с мамой под твоей защитой. Это много стоит. Отец верил тебе, как себе. Так что же случилось? Считаешь, он на пустом месте вдруг решил забрать у тебя жизнь? Просто подумай… Я не сдаюсь. Не хочу сдаваться. Уверена, где-то внутри этого монстра, по имени Цербер, есть искра доброты и сострадания. Он просто забыл, что это такое. Слишком толстокожей броней оброс. Чересчур глубоко затолкал все хорошое. А хорошее в нем когда-то было, я уверена. Стал бы тогда он спасать меня в тот день? Стал бы трактор искать? Мог бы оставить, и дело с концом. Но Ратмир не оставил. Не знал, кто я такая, но не оставил. Забрал к себе не из соображений мести, а чтобы не замерзла на морозе. Все, что мне остается – достучаться до той глубины. Напомнить ему самому, что за той обидой, которую он затаил на моего отца, есть и нечто иное. Человечность, например. Сострадание. И если мне удастся вытащить их наружу… – Считаешь, у меня не было на это времени? – рычит. Его рык разносит неприятные мурашки по моей коже. – Тогда почему… – Соловей, видно, слишком сильно берег тебя, девочка. Ты ничего не знаешь о том мире, в котором живешь. – Я знаю… кое-что. Умею пользоваться оружием, – мои последние слова вызывают улыбку на лице бандита. Саркастическую. – А еще я знаю, что твоя месть не стоит того. Просто поговори с отцом. Хотя бы попытайся. – В нашем мире, Ассоль, осуждается только слабость. Я похож на слабака, девочка? – язвительно спрашивает. Меня аж передергивает. – Отвечай! – повышает голос. Градус напряжения между нами тоже летит вверх. – Нет, – голос подрагивает. Кажется, где-то в груди зарождается неприятный сжимающийся страх. – Но разобраться во всем, выяснить – это не слабость. Папа ведь тоже считал тебя предателем, и, посмотри, что из этого вышло. Цербер поднимается со своего места и подходит ко мне. Я ощущаю на себе буквально каждый его шаг. Кажется, с очередным уверенным и тяжелым движением мужчины, удавка на моей шее, возникшая неизвестно откуда, только сильнее утягивается. Ратмир останавливается прямо напротив меня. Заглядывает в глаза, и в них читается ненависть. Ни к папе. Ни к его чокнутому брату. Ко мне. Похоже, Цербер ненавидит меня почти так же сильно, как и всех остальных, кто причинил ему боль. – И вы все расплатитесь за те годы, что мне пришлось… – Кто все? – я не дослушиваю. Меня сейчас волнует совсем другое. Каждая клеточка напряжена. Реальность теряет четкость. Воздух намертво забивается в груди. – Все, – он намеренно делает паузу, чтобы нагнать на меня жути. – Даже ты, – смакует каждое слово. Наслаждается реакцией. – Если думаешь, что тебя спасет твоя тугая жопа, то ошибаешься. Трахать тебя в кайф, но у меня другие планы. Это лишь приятный бонус. Каждая фраза ощущается мной так остро, будто ударяет разрядами тока. По болевым точкам. Чтобы ранить сильнее. Чем дальше заходит наш разговор, тем понятнее становится, что сворачивать с намеченного пути Цербер не собирается. А, значит, меня ждет весьма неприглядный исход. Смерть, скорее всего, а, может, и что похуже. Что может быть хуже смерти? Оставит меня себе постельной рабыней? Будет трахать тараном дни напролет, пока тратит бабло моего отца? Или продаст куда-нибудь? Однажды, краем уха я слышала про шкурный рынок. И речь шла вовсе не о ценном мехе. Этого Цербер хочет для меня? – А ты ничем не лучше своего брата, – с отчаянием замечаю. Слез нет. Только страх течет по венам. – И если ты думаешь иначе, то глубоко заблуждаешься… Я знаю, что последует за этим. Но слова рвутся наружу сами. Я просто обязана сказать их. Черты лица мужчины в момент становятся еще более жесткими. Сравнение явно не понравилось. Задело что-то в нем. Но я не успеваю порадоваться произведенному эффекту, потому что следом грядет то, в чем я была уверена почти на сто процентов – массивная ладонь бандита сжимается на моем горле.