Глава 24

– И что у них с анатомией? – спросила Людмила.

Она ловко орудовала вилкой и ножом, разрезая стейк с кровью. Стейк она выбрала сама, и Харон мысленно порадовался, что их вкусовые пристрастия совпадают.

Этот вечер он планировал провести в одиночестве над полученными в результате аутопсии упыря препаратами, но позвонила Людмила и попросила – нет, потребовала! – чтобы Харон отвел ее наконец в ресторан.

И он отвел ее в свой любимый ресторан. Собственно, ресторан был во всех смыслах его – осторожной попыткой расширить свои бизнес-горизонты и, кажется, вполне удачной инвестицией. По крайней мере, кухня тут была отличная, а шеф-повара Харон переманил из области.

– Кроме того, что мы уже видели, ничего особенного.

Харон придвинул к себе тарелку со стейком, потянулся за приборами. Было что-то удивительно уютное в том, что они могли разговаривать о таких вещах за ужином. Никто не закатывал глаза, не бледнел и не готовился рухнуть в обморок. Тема их разговора никоим образом не влияла на аппетит Людмилы. И это было просто замечательно!

Харон не считал себя социопатом в классическом смысле этого слова. Да, ему было удобнее и проще в одиночестве, но коммуницировать с другими людьми он тоже умел. Пусть не любил, но интересы бизнеса требовали его непосредственного участия в процессе. Его нельзя было назвать обаятельным, но и мрачным дикарем он тоже не был. А еще он был мужчиной, со свойственными любому мужчине потребностями. Прежние попытки пригласить понравившуюся даму на свидание неизменно заканчивались провалом. То ли из-за его излишней прямолинейности, то ли собственную коммуникативность он все-таки немного переоценивал. Трижды потерпев фиаско на любовном фронте, Харон пришел к выводу, что за удовлетворение физиологических потребностей куда проще и куда рациональнее платить звонкой монетой, а не романтическими ужинами.

Людмила стала первым исключением из правил за долгие годы. Даже тот факт, что она сама напросилась на ужин, казался Харону невероятным. Что уж говорить про то, как отчаянно и решительно она отбивалась от упыря. Почти голыми руками отбивалась. Разве можно считать полноценным оружием дамскую туфлю? И стейк она ела с кровью. И аутопсию обсуждала за столом с той же легкостью, с какой иные дамы обсуждали поход к маникюрше. Удивительная женщина. Удивительная!

– Кстати, что у него там с пищеварительной системой? Знаешь, я сегодня специально прочла трактат по анатомии и физиологии вампиров.

– Трактат? – Харон посмотрел на нее с изумлением.

– Ну, не настоящий трактат, разумеется! – Людмила взмахнула вилкой с наколотым на нее кусочком стейка. – А такой… гипотетический. Типа, в каждой сказке есть доля правды. Понимаешь?

– Стараюсь понять. И что там в трактате?

– О, там много всякого интересного! Представляешь, народ попытался подвести научную базу буквально под все! Например, обращение человека в упыря объясняется вирусной инфекцией. Угадай, какой путь передачи?

– Гематогенный.

– Правильно, через укус. Поехали дальше! Уверена, ты знаешь про лимит Хейфлика? Это ограничение числа делений живой клетки. Именно им объясняют старение.

– Я знаю. Пятьдесят, пятьдесят два деления максимум. Дальше смерть.

– А у вампиров каким-то образом этот лимит преодолен. Поэтому они способны жить так долго. Отсюда же и способность к регенерации.

– Мы не видели особой регенерации. – Даже в таких вот гипотетических изысканиях Харон предпочитал быть точным.

– Мы не увидели ее, потому что ты его укокошил, – сказала Людмила, подавшись вперед и перейдя на заговорщицкий шепот.

– Допустим. – От нее пахло чем-то терпко-тяжелым, удовым. Харону нравился этот неординарный аромат.

– Переходим к физиологии. Вампир считается живым трупом.

– Кем считается? – уточнил Харон. Он не хотел обидеть Людмилу недоверием, но коль уж у них случилась почти научная дискуссия…

– Не знаю, кем. Летописцами. Ну там отсутствие сердцебиения, гипотермия…

– Я уверен, у той особи было сердцебиение.

– Когда? – Людмила сощурилась. – В овраге, когда ты проводил первичный осмотр и констатировал смерть?

– Туше. – Харон едва заметно улыбнулся. Он умел принимать собственные промахи. – Но остановил его именно удар в сердце. Я обнаружил гематампонаду перикарда во время вскрытия. А это означает…

– Это означает, что какое-никакое кровообращение у него все-таки было, – закончила за него Людмила. – Но, прошу заметить, гемотампонада произошла уже во время второй его смерти. И отсюда вывод: первый раз он умер не до конца. Просто все его физиологические и метаболические процессы замедлились до такого состояния, что определить их обычными методами стало невозможно. В той статье написано, что состоявшийся вампир может сознательно регулировать свой метаболизм: разгонять до запредельных возможностей или тормозить до состояния трупа. Будь добр, налей мне еще вина! Шикарное у них тут вино!

Харон чуть не сказал, что лично занимался составлением винных карт и подбором поставщиков, но вовремя прикусил язык. Людмиле совсем необязательно знать, что этот ресторан принадлежит ему. Почему-то Харону казалось, что в ее глазах его ценность в качестве патологоанатома куда выше, чем в качестве ресторатора.

– А вот по поводу анатомии мнения ученых разошлись. – Людмила пригубила вино и сощурила свои удивительные, кошачьего разреза глаза. – Одни считают, что пищеварительная, дыхательная и выделительная системы у вампиров носят рудиментарный характер, другие утверждают, что в этом смысле нет никаких анатомических особенностей.

– Все системы на месте. – Харон отпил из своего бокала.

– Я так и думала! Теперь зубы. У полноценных вампиров клыки прячутся в альвеолы и выдвигаются исключительно во время приема пищи. Обалденный стейк! – Людмила подцепила вилкой еще один кусочек мяса. – Наш, выходит, не совсем полноценный. Зубья ж у него на месте?

– Пришлось даже немного подпилить.

– И твоя черепушка тоже от неполноценного вампира, – сказала Людмила с легким злорадством. Почему-то конкретно этот артефакт ей очень не понравился.

– Не обязательно. Я допускаю, что окончательная смерть отключает эту опцию.

– Типа, зубы больше не задвигаются в челюсть?

– Если говорить языком обывателя, то да.

– Да, в таком разрезе я эту проблему не рассматривала. Давай теперь поговорим про жажду крови! – Людмила склонила голову, посмотрела на Харона лукаво.

– Давай поговорим. – Как же ему нравился этот псевдонаучный разговор! Кто бы мог подумать!

– Предполагается, что жажда крови связана с дефицитом некоего вещества, которое приводит к нарушению работы головного мозга, особенно лобных долей. Красиво, да?

– Лобная психика?

Идея и в самом деле казалась Харону красивой. Ведь всякому врачу известно, что лобная психика проявляется у пациента расторможенностью и приступами немотивированной агрессии. Это помимо игнорирования социально-этических норм.

– Ага. – Людмила кивнула.

– Этиология лобной психики предполагает физические изменения в тканях и сосудах мозга. А ты сейчас пытаешься объяснить все метаболическими причинами.

– Это не я пытаюсь. – Милочка усмехнулась. – Это авторы трактата пытаются, а я просто пересказываю тебе прочитанное. Согласись, сама идея красивая! Я вижу прямую аналогию, скажем, с острым дефицитом глюкозы в крови. Вот только у обычного человека гипогликемия заканчивается комой, а упырь растормаживается и становится смертельно опасным для окружающих.

– И что это за вещество? – спросил Харон. – Про него что-то написано в трактате?

– Нет. – Мила покачала головой. – На то он и псевдонаучный, чтобы в нем имелись недоказуемые допущения.

– Плохо. Любой трактат должен иметь свою логику.

– Дорогой мой, ты слишком многого требуешь от увлеченного обывателя. Мне ситуация видится так! Есть некое вещество, гормон, медиатор или что-то похожее, которое не способно синтезироваться в зараженном вирусом вампиризма организме. Опять же, возвращаемся к аналогии с сахарным диабетом первого типа. У человека дефицит инсулина, поэтому для качественного функционирования ему требуется поступление инсулина извне. У вампира дефицит некоего вещества, присутствующего в крови, поэтому ему требуется поступление крови извне. А с учетом того, что этот дефицит вызывает нарушение работы головного мозга, мы получаем картину бесконтрольной агрессии в результате голода. Гладко получается?

– С точки зрения увлеченного обывателя вполне.

– Теперь давай поговорим про светобоязнь. Кстати, как ты думаешь, она вообще существует? Вот, к примеру, в «Сумерках» вампиры могли спокойно выходить на свет.

– В «Сумерках»? – переспросил Харон.

– Ай, книжка такая. Не бери в голову!

– И что сказано насчет светобоязни в трактате? – Харон наполнил вином опустевший бокал Людмилы.

– Ты не поверишь! – Она поднесла бокал к глазам, посмотрела на Харона сквозь тонкое стекло.

– Снова некое вещество, которое разрушается от действия ультрафиолета? – предположил он.

– Не угадал!

Харон чуть было не оскорбился. Он никогда не гадал, он строил предположения! Он уже собрался сообщить об этом Людмиле, но не смог, не захотел рушить этот ее почти детский восторг от таких же детских псевдонаучных изысканий.

– Версия в трактате другая! В клетках организма вампиров находится некое вещество. – Здесь Харон не выдержал, иронично усмехнулся. – Некое вещество, – повторила Людмила, – которое под воздействием ультрафиолета вступает в бурную фотохимическую реакцию с образованием огромного количества свободных радикалов со всеми вытекающими. Но! – Она подняла вверх указательный палец с длинным, выкрашенным в кроваво-красный цвет ногтем. – Но у древних вампиров со временем может выработаться некий защитный механизм, останавливающий эту реакцию!

– Некий? – Харон отсалютовал Людмиле своим бокалом, пригубил вино.

– Я думала, тебя смутит слово «древний». – Людмила отпила из своего бокала, блаженно зажмурилась. – Потому что прямо сейчас мы переходим из плоскости медицинской в плоскость этнологическую. А нет! – Она взмахнула рукой с бокалом, и несколько рубиновых капель упало на белоснежную льняную скатерть. Харон поморщился. Он терпеть не мог беспорядок. – Еще немного физиологии! Есть вампиры чистокровные. Ты знал?

Он покачал головой, усилием воли отвел взгляд от испачканной скатерти.

– Чистокровные обладают куда большим пакетом опций, чем обращенные. Объясняется это тем, что инфицирование и обращение в их случае происходит еще в материнской утробе, сразу с учетом генетической информации, зашифрованной в геноме вируса. Ну, а обращенным приходится до всего доходить самостоятельно, так сказать, методом проб и ошибок. Кстати, ты знал, что женщины-вампиры стерильны?

– Откуда же мне? – Харон не удержался от улыбки.

– Я тоже не знала, но факт интересный. Способностью к фертильности обладают только особи мужского рода. Заметь, исключительно чистокровные.

– Вижу нестыковку, – сказал Харон. – Если особи женского рода стерильны, откуда вообще берутся чистокровные вампиры?

– От связи мужчины-вампира с обычной женщиной. Женщина, к слову, после рождения ребенка погибает.

– От вирусной инфекции?

– Вот уж не знаю, но можно же предположить, что на протяжении беременности плод каким-то образом защищает организм матери от преждевременной гибели?

– Предположить можно, доказать – нет.

– Как бы то ни было, а судьба у женщины, связавшейся с вампиром, трагична. Кстати, первородные вампирши в иерархии стаи стоят ступенькой ниже, чем первородные вампиры, именно по причине своей непригодности к продолжению рода. Вот и начались этнологические изыскания. – Людмила промокнула губы салфеткой и этой же салфеткой прикрыла пятно от вина на скатерти. – Собственно, у них там самый банальный, самый отвратительный патриархат.

– Меня волнует другое. – А вот зря он не поддержал Людмилу в ее феминистических порывах. Вон как она нахмурилась. – То есть, неравноправие полов – это, безусловно, пережиток прошлого. – Оплошность все еще можно было исправить, пусть даже и так грубо.

– И что же может быть важнее равноправия полов? – Людмила перестала хмуриться, но лицо ее оставалось каменным, как у его любимых масок.

– С точки зрения науки, – осторожно начал он, – мне кажется важным тот факт, что обращенные вампиры не обладают должным интеллектом. Сомнительно, что в реалиях современного мира они могут прожить какой-то достаточно долгий срок. Вспомни того, что напал на тебя.

Наверное, она вспомнила, потому что по каменному ее лицу прошла легкая рябь хорошо скрываемой паники. Все-таки, какой бы сильной, какой бы уникальной женщиной не была Людмила, она все равно оставалась женщиной. В том смысле, что должен быть кто-то, способный ее защитить. От этой мысли где-то в животе сделалось жарко и колко, а на коже выступила испарина. Все это: и жар в животе, и испарина, были предвестниками чего-то опасно-непредсказуемого, чего-то такого, от чего Харон старательно открещивался всю свою взрослую жизнь. Это чувство нельзя было измерить звонкой монетой и загасить бокалом дорогого вина. Это чувство нуждалось в тщательном обдумывании и взвешивании.

– Согласна! – Людмила поразительно быстро взяла себя в руки. – Он не показался мне разумным в достаточной степени. Черт побери, он вообще не показался мне разумным! – Она покосилась на проходящего мимо официанта и перешла на шепот: – Но ведь можно предположить, что все это от голода, да? Вот скушал бы он рабу божью Милочку и стал бы на порядок умнее. Возможно такое?

– Не знаю. – Харон в сомнении покачал головой. – Из той информации, которая у меня есть…

– Это насчет Гремучего ручья? – Не дала она ему закончить.

– Да, там не было разумных вампиров.

– В какой среде?

– В среде обращенных селян. Наверняка, и в среде тех немцев, тела которых нашли в овраге. Они не были самодостаточными особями с сохранным интеллектом. Я почти в этом уверен.

– Не согласна! – Людмила снова подняла вверх указательный палец. Харон посмотрел на нее изумленно: – А как насчет того смертельно-раненного, но чудом выжившего мужчины, которого описывал в дневнике мой родственник? Насколько я поняла, регенерация у него была на высочайшем уровне, а мозгов хватило на то, чтобы не загрызть никого в отряде.

– Мне кажется, не только мозгов, но и эмпатии, – сказал Харон задумчиво.

Да, под таким углом он этот вопрос никогда не рассматривал. Случай, описанный старым доктором, виделся ему любопытным медицинским феноменом, но выжившего мужчину он никогда не рассматривал как самодостаточную личность.

– Ты хочешь сказать, что среди них встречаются хорошие ребята? – Людмила подалась вперед. Харон тоже подался, не в силах отвести взгляд от чудесной картины, внезапно открывшейся в вырезе ее шелкового платья. На мгновение он даже потерял дар речи: и от картины, и от собственных догадок.

– Давай предположим, что среди них встречаются высокоинтеллектуальные особи, способные контролировать свои… инстинкты. – И взгляд от Людмилиного декольте он мужественно отвел. В конце концов, чем он хуже вампиров? Он тоже в состоянии контролировать свои инстинкты.

– Тогда это должен был быть первородный вампир. – Людмила лукаво улыбнулась и откинулась на спинку своего стула. Неужели, догадалась о том, какие низменные, какие приземленные у него мысли? – Но ты сам говорил, что эпидемия вампиризма началась после того, как в Гремучем ручье поселились эти… – Она задумалась, вспоминая фамилии.

– Фон Клейсты, – помог ей Харон. – Да, я смею утверждать, что именно с их подачи началась эта трагедия. Возможно, в результате каких-то научных экспериментов.

– То есть, ты на полном серьезе предполагаешь, что они могли ставить эксперименты на живых людях?

Харон кивнул. Людмила несколько секунд о чем-то размышляла, а потом тоже кивнула.

– Хорошо. Сам факт вампиризма не отменяет научный прогресс. Этот фон Клейст мог быть высокообразованным упырем. Так сказать, с научным подходом. Но даже с таким допущением мы снова упираемся в одну и ту же проблему.

– Какую? – Ему и в самом деле было интересно. Сказать по правде, ему было интересно даже тогда, когда эта женщина говорила полную ерунду. Вот такой феномен.

– От первородного вампира не может произойти разумный обращенный вампир. Они плодили безмозглых голодных зомби. Так?

– Получается, что так, – согласился Харон.

– И глупо было бы представить, что сам раненный аж двенадцать раз Отто фон Клейст явился в партизанский отряд, где его мужественно спас мой предок. Уж кого-кого, а этого упыря все местные партизаны должны были знать в лицо. Согласен?

Харон снова кивнул.

– И тот человек покинул отряд, оставив всех в живых, не натворив никаких бед. То есть, проявил не только силу воли, но и в какой-то мере гуманизм. В итоге мы имеем вампира, который наверняка не был первородным, но при этом во время обращения…

– Инфицирования, – мягко поправил ее Харон.

– Ок, пусть будет инфицирование! Который после инфицирования сумел сохранить не только интеллект, но и душу. Как бы пафосно это не звучало. Так?

– Вполне вероятно. – Харону нравилось с ней соглашаться. И дело было не в феминизме и не в патриархате. Просто нравилось и все.

– В таком случае, у меня первый вопрос. Кто он? Кто этот разумный и высокодуховный вампир?

– Я бы задал другой вопрос.

– Задавай!

– Каким образом ему удалось сохранить разумность и высокодуховность?

– Это вопрос научный. – Людмила мотнула головой. – А меня интересует практическая часть истории. Какой человек сумел пережить инфицирование и в каком-то смысле все равно остаться человеком? Есть что-нибудь необычное в твоих исторических заметках? Хоть какой-нибудь намек?

– Нет, – сказал Харон.

– Ты мог забыть. Или не обратить внимание.

– Я не мог забыть, Людмила. У меня фотографическая память. Я помню каждую строчку. Там не было никаких имен и никаких намеков.

– Значит, грош – цена твоим историческим заметкам! – Заявила она. – Нужно искать новые. Нужно искать доказательства. Но этим вопросом мы займемся потом, а сейчас позволь мне продолжить список. – Дожидаться дозволения она, разумеется, не стала, продолжила почти мгновенно: – Если вампиры живут дольше, чем обычные люди, то можно предположить, что этот человек… – Она на мгновение задумалась, – что этот вампир жив до сих пор.

– Я не обладаю достаточной базой знаний, чтобы утверждать это наверняка, – осторожно ответил Харон.

– Ну, а я обладаю достаточной смелостью, чтобы утверждать. Тот вампир мог запросто дожить до наших дней.

– Теоретически.

– А мы пока только теоретизируем, Харон, строим догадки, делаем предположения. Отто Фон Клейста и его сестрицу убили партизаны. Это неоспоримый факт?

– Прямых доказательств у меня нет, но вероятность такого исхода очень велика.

– Хорошо. Заметь, я пока не спрашиваю, как простой смертный может убить почти бессмертного…

– У меня есть предположение, – сказал Харон неожиданно даже для самого себя. Людмила посмотрела на него вопросительно и немного недоверчиво. – Исходя из результатов аутопсии и псевдонаучных предположений. – Он улыбнулся чуть виновато.

– Валяй! – разрешили она. В голосе ее был совершеннейший азарт.

– Один из вариантов мы доказали на практике. Удар в сердце – полностью прекращает их жизнедеятельность. В этом у меня нет никаких сомнений. Второй вариант следует из того, каким способом были убиты люди, найденные в овраге.

– Пуля в лоб! – Глаза Людмилы горели колдовским блеском. Уникальная женщина!

– Да. Необратимое разрушение структур головного мозга. Пуля в лоб в современном мире, декапитация – в мире средневековом.

– Усекновение башки? Красиво. – Людмила улыбнулась. В мягком свете свечей в этом своем сексуальном платье, с этой своей алой помадой она и сама была похожа на вампиршу. Очень привлекательную вампиршу. – Наверное, осиновый кол в сердце – это тоже средневековая интерпретация шпаги. Не напасешься шпаг на каждого упыря.

– Вероятно, ты права.

– А как насчет серебра? Серебра, святой воды и прочих атрибутов веры?

– Я не знаю. На этот счет у меня нет никаких догадок.

– Ладно, хорошо уже то, что этих тварей можно убить.

Ужинающая за соседним столиком дама с легким укором посмотрела в их сторону. Не каждому разговоры об убийствах могут поднять аппетит. Харон поклонился даме и виновато улыбнулся.

– Надо же, какие церемонии, – проворчала Людмила. В голосе ее ему почудились ревнивые нотки.

– Давай попробуем говорить чуть тише. – Ей Харон тоже улыбнулся. Только не виновато, а так, как не улыбался никогда раньше. Наверное, Людмила почувствовала эту исключительность, потому что мгновенно перестала дуться.

– Следующий вопрос, – сказала она, придвигая к себе салат с креветками. – Если фон Клейсты давно мертвы, то кто обратил… кто инфицировал нашего клиента?

И вот это был самый правильный, можно сказать, единственно важный вопрос! Кто сейчас, спустя почти сотню лет, повинен в случившемся в овраге? Харон не сомневался, что именно этот человек, или кто он там на самом деле, виноват в автокатастрофе и нескольких человеческих жертвах.

– Мы с тобой сейчас думаем об одном и том же? – спросила Людмила шепотом.

– Я не знаю, я не умею читать мысли.

– Тогда я тебе их озвучу. Реальность такова, что в нашем благословенном, на хрен никому не нужном городишке появился настоящий вампир. И появление его ознаменовалось аварией экскурсионного автобуса. – Она ненадолго замолчала, а потом продолжила чуть растерянно: – Харон, а ведь он покусал многих. Этот упырь погрыз не только нашего клиента. Я помню раны, с которыми привозили в больницу пострадавших. Это были нетипичные для автомобильной аварии раны. Рваные, словно от зубов. Надо будет уточнить у Мирона. Может быть, делали какие-то экспертизы. Хотя, о чем я?! Какие экспертизы?! Авария и есть авария, что там выискивать? – Она снова замолчала, на сей раз надолго. Харон уже начал тревожиться, но Людмила заговорила снова, и в голосе ее звучал страх: – Послушай, если он их покусал, то они должны тоже того… перекинуться в вампиров?

И это тоже был один из вопросов, требующих незамедлительного ответа. Харон не знал про те странные раны. Ни Мирон, ни Людмила его об этом не информировали.

– Ну, чего ты молчишь? – спросила Людмила требовательно. – Могут или нет?

– Я не знаю. Дай мне время подумать.

– Думай, а я пока займусь делом. У них тут отличный шеф-повар. Надо будет попросить книгу жалоб и предложений.

– Зачем?

– Написать, что повар гениальный, и его следует поощрить материально.

Харон едва не сказал, что зарплата у повара такая, что ни в каких дополнительных поощрениях он не нуждается, но вовремя одумался. Вместо этого он сказал другое:

– В случившемся мне видится некоторая несостыковка, которая дает нам надежду на то, что больше обращений не будет. Но моя версия противоречит версии вирусной природы самого феномена вампиризма. Обращается не тот, кого просто укусили, а тот, кого почти полностью обескровили, считай, довели до смерти. Предположу, клинической смерти. Наверное, именно на этом этапе условного физического небытия и происходит финальная трансформация.

– В некоторых книгах окончательное обращение происходит лишь после того, как вампир поделится своей кровью с жертвой, – сказала Людмила.

– В каком смысле поделится? – уточнил Харон.

– Ну, например, в кино все это выглядит весьма красочно. Прекрасный и страшно одинокий перед лицом вечности вампир дает не менее прекрасной и не менее одинокой девице испить собственной кровушки. Вот тебе и алиментарный путь заражения, так сказать, через продукты питания. Но, наверное, можно допустить случайное попадание крови вампира в кровеносное русло жертвы. Из-за небольшой ранки, к примеру. И тогда мы имеем то, что имеем: одного обратившегося и нескольких пострадавших от вампира, но выживших.

– Они должны были видеть того, кто на них напал. – Предположение это было вполне разумным и логичным. Странно, что Людмила сама до него не додумалась.

– Это просто. – Людмила легкомысленно взмахнула рукой. – Он заставил их забыть, задурил голову.

– Задурил голову? – переспросил Харон.

– Классика жанра: вампиры обладают силой внушения. Они могут внушить жертве все, что посчитают нужным.

– Очень удобно, – сказал Харон. – Амнезия жертвы решает множество проблем.

– Подведем итоги? – предложила Людмила и приподняла свой наполовину полный бокал.

– Подведем.

– Значит так! – Она залпом, совершенно по-мужски, допила вино. Эстетики в этом было мало, а вот завораживающей, какой-то животной страсти с избытком. – В нашем городишке объявился вампир.

Наверное, это было слишком громкое заявление, во всех смыслах громкое, потому что дама за соседним столиком посмотрела на них одновременно с любопытством и неодобрением.

– Собираемся косплеить «Сумерки»! – Людмила помахала ей рукой. – Увлеклись!

– Косплеить «Сумерки»? – шепотом переспросил Харон.

– Не бери в голову, это ради конспирации. – Она тоже перешла на заговорщицкий шепот. – У нас появился вампир. И мы не можем доподлинно знать, первородный он или обращенный, но точно знаем, что он достаточно опытный, чтобы выжить в нашем суровом мире и сохранить свою суть в тайне.

– Не похож он на опытного, – возразил Харон. – Опытные не работают так грязно.

– Был голоден – увлекся. – Людмила не собиралась сдаваться.

– А тут подвернулся целый автобус с туристами? – спросил он.

– Черт! – Людмила принялась рыться в своей сумочке. – Я же совсем забыла показать тебе это! – Она вытащила смартфон, поклацала алым коготком по экрану и придвинула Харону. – Смотри, это момент, предшествовавший аварии. Видео мне дала одна из пассажирок автобуса. Я хотела показать тебе его в тот вечер, но как-то стало не до того. А потом я просто забыла. Смотри!

Харон посмотрел. Увиденное было странным и лишенным логики.

– Этого не может быть, – сказал он, возвращая смартфон Людмиле.

– Почему? – спросила она.

– Ни у одного живого существа не может быть такой реакции. Если на пути автобуса встал человек…

– Его бы размотало по асфальту, – закончила за него Людмила зловещим шепотом. – Но никого не размотало. В числе жертв ДТП оказались только пассажиры автобуса. Ну, какие выводы, господин Харон? – Она посмотрела на него с вызовом, словно бы проверяла его на сообразительность. Это было немного обидно, но Харон все равно ответил.

– Кроме того, что это существо обладает нечеловеческой реакцией?

Людмила молча кивнула в ответ.

– Он охотился.

– Вампир? – Лицо Людмилы вдруг сделалось смертельно бледным, с ее щек тут же сошел хмельной румянец.

– Да, он специально спровоцировал аварию, чтобы получить в свое распоряжение как можно больше жертв.

– Пикник на обочине. – Людмила промокнула салфеткой выступившую на лбу испарину.

– Можно и так сказать. Наверное, он не планировал оставлять следы.

– Но что-то пошло не так, и он сорвался, выпил одну из жертв до конца! – Румянец медленно возвращался на лицо Людмилы. – И это значит, что он не умеет держать себя в руках.

– Или ему плевать на социальные нормы.

– Или и то, и другое сразу. И я тут подумала. – Людмила посмотрела на него испытующе. – Почему ты думаешь, что это «он»? Вести себя так… импульсивно может и женщина.

Он чуть было не спросил, судит ли она об этом по себе, но в который уже раз удержался на самом краю. Да, Людмила была до крайности импульсивной женщиной, его предположение могло ее как повеселить, так и оскорбить. Поэтому лучше было не рисковать.

– Надо бы позвонить в морг. – Она так быстро меняла тему разговора, что Харон не всегда за ней поспевал.

– Зачем? – спросил он.

– Попытаюсь выяснить, не поступали ли к ним тела со странностями. Ну, там обескровленные, покусанные… – Людмила замолчала, припоминая, что еще можно счесть за странность.

– Спроси у меня, – сказал Харон.

– Не поняла? – Она посмотрела на него с недоумением.

– Почти все тела в этом городе проходят через мою контору.

– Как я могла забыть! Ну и как, ты видел странных мертвецов?

Он не видел странных мертвецов, но он, несомненно, видел кое-что странное. Оно было настолько странным, что он впервые за свою карьеру ошибся, спутал живое с неживым, распахнул дверь смерти, но она отказалась входить и отказалась забирать ту, которую он для нее приготовил.

– Что? – спросила Людмила.

Определенно, эта женщина невероятно чутко чувствовала, как меняется его настрой. В этом было что-то одновременно лестное и пугающее. – Ты вспомнил что-то странное, Харон?

– Это вряд ли связано с нашим делом.

Вот у них уже появилось «наше дело». Как быстро и как легко удалось Людмиле втянуть его в эту авантюру! Или Людмила тут ни при чем, а всему виной его собственный интерес? Ему ведь интересно! Странности в привычном и незыблемом мире всегда одновременно раздражали и возбуждали его. А на теле той девочки не было иных следов, кроме как от травм. Харон был в этом совершенно уверен. Он доверял и своим глазам, и своим рукам, и своему профессионализму. Доверять-то доверял, но все равно умудрился так оконфузиться, спутать живое с неживым. А может быть, причиной всему то, что девочка – не совсем человек? Может быть, это именно она вампир. Молода, экспрессивна, безрассудна и неосторожна. Может быть он и не почуял ее суть потому, что она не человек? Может быть, она потому и не погибла в той аварии, из-за особенности метаболизма и уникальной регенерации?

Идея была настолько хороша, что Харон чуть было в нее не поверил, но снова остановился в самый последний момент. Девочка из оврага не могла быть вампиром, хотя бы потому, что на автобус с туристами напали, когда она пребывала в глубокой коме. Ведь не станет он на полном серьезе допускать, что пациентка, находящаяся в вегетативном состоянии, может незамеченной выбраться из палаты интенсивной терапии, совершить преступление и незамеченной же вернуться! Или может? Со всеми этими вампирскими хлопотами он совсем о ней позабыл. Вверил в заботливые руки Марты ее беспомощную оболочку и успокоился. А ведь в этой девочке, несомненно, есть что-то особенное, что-то, что зацепило сначала его, а потом и Мирона. Слишком быстро он сбросил со счетов ту аварию.

– Эй! – Людмила тронула его за руку, и он вздрогнул от неожиданности. – Ты сейчас думаешь про эту девчонку, да? – Все-таки, она уникальная женщина! Есть в ней что-то ведьмовское. – Она разбилась на мотоцикле в том же овраге, почти на том же самом месте. Если бы ты ее тогда не нашел, она бы непременно умерла.

А вот с этим утверждением он не мог согласиться. Девочка оказалась куда крепче и куда живучее.

– Она и сейчас жива исключительно в формальном смысле, – сказал он.

– Но надежда все равно есть. Как ни крути, а она невероятно везучая особа! Она попала в аварию на заброшенной дороге, по которой почти никто больше не ездит.

– Я езжу, – возразил Харон.

– Я и говорю – везучая. Ты поехал по той самой дороге в тот самый момент, когда ей была нужна помощь. Ты отвез ее в больницу, где почетный вымпел доброго самаритянина у тебя перехватил Мирон. А дальше ей снова повезло: поблизости оказался нейрохирург с мировым именем, который совершенно бесплатно провел ей высокотехнологическую и весьма недешевую операцию.

– Ты исключила из этого перечня счастливых совпадений себя, – сказал Харон. – Это ведь ты уговорила того нейрохирурга.

– Грешна! – Людмила не стала отпираться. – Иногда я испытываю странную потребность творить добро направо и налево.

Да, это действительно была странная потребность. Сам Харон предпочитал творить добро только за деньги. Исключение он делал лишь для друзей, а друзей его можно было пересчитать по пальцам одной руки.

– Может быть тогда ты его спугнул? – спросила Людмила, наблюдая, как официант ставит перед ней кофе и чудеснейший, вкуснейший десерт. – Он, типа, обкатывал схему. Сначала авария, потом нападение на беспомощную жертву. Ай, нет, – она покачала головой. – Для него ты тоже беспомощная жертва. Он мог поужинать и тобой тоже, а потом заставить тебя все забыть.

А вот это было неожиданно обидно. Харон не считал себя беспомощной жертвой, на то у него были все основания. Доказательство этого сейчас лежало в городском морге с дырой в сердце и аккуратно подпиленными клыками. Досадно, что Людмила думает иначе.

– Прости. – Она снова коснулась его руки. – Я знаю, на что ты способен в честном и открытом бою. Но та тварь куда умнее и куда опаснее нашего клиента. Она могла напасть на тебя исподтишка.

В сказанном была своя логика, но Людмила все равно сильно ошибалась на его счет. Почти все люди ошибались, а он не стремился их переубеждать. Ему было комфортно существовать в собственном, под собственные нужды созданном мире. В этом мире было удобно хранить свои тайны. Но в одном Людмила точно была права: пришло время действовать. Больше не получится отсидеться, ограничиваясь исключительно научными изысканиями. Пришло время выйти из тени, в прямом и переносном смысле.