Глава 25

– Ну, как тебе на новом месте?

На сей раз Лера подготовилась к его визиту основательнее: компьютерный стул заменила на удобнейшее кожаное кресло, подкинула дровишек в камин, расставила на пыльных подоконниках хрустальные вазы с чуть поникшими, но все же похожими на живые розами.

– Спасибо, здесь мне лучше. Кажется.

На ней теперь была та самая веселенькая сорочка, в которую ее обрядила Семеновна. Сорочка была не только веселенькая, но и довольно короткая. Лере приходилось то и дело натягивать ее на голые коленки.

– У меня появились розы. – Она кивнула в сторону окна, перед которым растянулся Цербер.

– Там у тебя тоже есть розы, – сказал Мирон, вытягивая перед собой гудящие от усталости ноги. – И отличная сиделка. Ее зовут Семеновна. Она дипломированная медсестра и хорошая тетенька. Цербер, подтверди!

Цербер подтвердил – рыкнул один раз. Лера улыбнулась. Улыбка ее была невеселая. Да и чему радоваться, когда ты, как в клетке, заперта в собственном иллюзорном мире?

– И волосы отрастают быстро, – сказала она, словно разговаривая сама с собой.

Волосы ее и в самом деле изрядно выросли. Еще один медицинский феномен? Не слишком ли много феноменов на одну девчонку?..

– Только никак не могу привыкнуть, – она провела ладонью по этим своим отросшим волосам.

– К чему? – спросил Мирон.

– К шепоту. Я теперь все время слышу какой-то шепот.

Интересные дела! Выходит, он не одинок в своих слуховых галлюцинациях.

– Тебя это напрягает?

– Нет. Наоборот, мне нравится. Я пока ничего не понимаю, но иногда мне кажется, что скоро я начну различать слова.

Это вряд ли, потому что Мирон незадолго до того, как лечь спать, выяснил, что то, что они с Лерой называют шепотом, на самом деле является неким акустическим феноменом Гремучей лощины. О нем даже сказано пару слов в статье местного эколога. Об акустическом феномене и микроклимате, обусловленном особенностями ландшафта. В особенности Мирон не вдавался, ему хватило научного подтверждения тому, что сам он считал слуховой галлюцинацией.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила Лера и одернула сорочку.

– Что? – спросил Мирон. На самом деле он сам рассчитывал вытянуть из нее что-нибудь полезное, что-то, что позволило бы связаться с кем-то из ее родственников, но, почуяв ее тоску, отложил расспросы.

– Тут так… – Лера прищелкнула пальцами и цветы в вазах мгновенно завяли, а хрусталь потускнел. – Так грустно и одиноко. Как в тюрьме, понимаешь?

Мирон понимал. Цербер, похоже, тоже, потому что он подошел к Лере и положил голову ей на коленки.

– И скучно. – Она провела ладошкой по графитово-черной шкуре Цербера, тот зажмурился. – Что там интересненького в мире?

– Интересненького?

Наверное, было опрометчиво и безответственно рассказывать находящемуся в коме человеку сказки про вампиров, но сказки эти были не только пугающими, но и весьма увлекательными, их запала хватило, чтобы вернуть во взгляд Леры искру жадного интереса. Пусть так! Сначала жажда информации, потом жажда жизни! Психолог из него, конечно, тот еще, зато рассказчик великолепный!

Мирон рассказал ей все без утайки. Ну, почти без утайки – не стал рассказывать про то, что Харон отвез Леру сначала к себе в контору, чтобы снять с ее лица посмертную маску, и только потом стал действовать не как маньяк, а как нормальный человек. Момент этот показался Мирону не совсем этичным, да и не хотелось, чтобы у Леры сложилось о Хароне предвзятое мнение. А оно бы непременно сложилось, расскажи он ей всю правду.

И про свои видения Мирон тоже не стал рассказывать, побоялся, что Лера сочтет его ненормальным. Это было смешно и иронично одновременно. Тот факт, что он может видеть призрак мертвой собаки, казался Мирону уже не просто нормальным, а почти обыденным, а вот призраки мертвых девочек в водонапорной башне до сих пор пугали его до чертиков.

А Леру, похоже, ничто не могло напугать. Историю о вампирах она слушала с тем же радостным возбуждением, что и историю о прошлом усадьбы, в которой волей судеб оказалась. Но больше всего ей понравился вольный пересказ Мирона о том, как Милочка мужественно сражалась с пришедшим по ее следу упырем. Кажется, тут, в своем выдуманном замке с увядшими розами на подоконниках, Лера абсолютно все воспринимала как сказку. Или как сон. Собственно, это и был сон, только очень глубокий.

Мирон уже почти закончил, когда Цербер вдруг насторожился и зарычал. Глаза его теперь горели ровным красным светом.

– Что? – спросили они с Лерой почти одновременно.

– Там что-то происходит? – Мирон выбрался из своего кресла, которое вдруг сделалось чудовищно неудобным.

Цербер рыкнул и оскалился.

– Ей угрожает опасность?

– Мне?!

Последнее, что они успели увидеть перед тем, как призрачный пес исчез, были вспыхнувшие в темноте красные огни. Один раз вспыхнувшие…

– Как ты себя чувствуешь? – Мирон сдернул Леру с ее кресла, принялся ощупывать быстро и бесцеремонно.

– Что ты делаешь?!

Она попыталась вырваться, но он не отпускал, прижимал к себе. В условиях непонятной угрозы, ему казалось важным держать ее в своих объятьях. Этакая отчаянная попытка создать в нематериальном мире хоть что-нибудь материальное. Пусть даже и из их с Лерой тел.

– Как ты себя чувствуешь? – повторил он.

– Никак. – Она мотнула головой. – Как может себя чувствовать коматозница?! – Ее голос сорвался на крик, и огонь в камине зашипел и потух, а на оконных стеклах появилась паутина мелких трещин.

– Тихо. – Мирон погладил ее по голове. Волосы ее были мягкими, от них вкусно пахло чем-то травяным. – Не бойся. Все хорошо.

А вот это он зря. Нельзя давать человеку ложные надежды, тем более, когда сам ты собираешься бросить его посреди его собственного сна. Сна, который в любой момент может обернуться кошмаром.

– Не уходи. – Наверное, Лера что-то почувствовала, предвосхитила его намерение. – Мирон, не оставляй меня здесь одну. – Голос ее звучал спокойно, но он уже слышал эхо приближающейся паники.

– Мне нужно. От меня там будет больше пользы, чем здесь. Понимаешь?

Наверное, она еще не понимала того, что с болезненной остротой только что осознал он сам. Если с телом Леры что-то случится в физическом мире, этому иллюзорному миру тут же придет конец. Ему нужно возвращаться туда, а для этого нужно бросить ее здесь одну.

– Все будет хорошо. – Мирон с усилием расцепил ее сомкнутые вокруг его шеи руки. Оказывается, теперь уже она держалась за него. Как утопающий за спасательный круг. Вот только хреновый из него спасательный круг. Он даже не знает, как выйти из этого сна. Не понимает, где вход, где выход. – Лера, помоги мне!

– Как? – Она больше не цеплялась за него, стояла напротив, спрятав руки за спиной.

– Мне нужно выти из твоего сна. Выпусти меня.

Наверное, он бы сумел сделать это самостоятельно. Помучился немного и научился бы методом проб и ошибок. Но сейчас у него не было времени ни на то, ни на другое.

– Выпусти меня! – заорал он прямо ей в лицо.

Он заорал, а она обиделась. Зрачки ее расширились, сделались черными, на всю радужку.

– Иди! – закричала она на него в ответ. – Пошел вон из моего сна!

Он не пошел, он полетел. Так летит подхваченный ветром опавший лист. Вот только у листа не кружится при этом голова. Вот только лист не орет при этом благим матом от ужаса. Вот только лист не падает камнем на пол и не матерится от боли.

Окончательно в себя Мирон пришел не сразу. Несколько минут ушло на то, чтобы переждать головокружение. Наверное, переход из сна в реальность произошел слишком быстро, потому что голова не только кружилась, но еще и раскалывалась от боли. Мирон встал на ноги, покачнулся, как пьяный, и снова едва не упал. Одевался он по-стариковски: сидя на кровати и тщательно выверяя каждое движение. Выверенности этой с грехом пополам хватило на то, чтобы натянуть джинсы и футболку. Дальше дело пошло легче. Мирон, уже почти не шатаясь, прошел в кухню, забросил в рот сразу две таблетки аспирина и мельком подумал, что чувствует себя как после сильнейшего перепоя. Вот тебе и обратная сторона осознанных сновидений.

Когда Мирон садился в машину, было еще темно, но на горизонте уже занималось пурпурное зарево. К усадьбе он подъехал на рассвете, показал пропуск мрачному охраннику и, едва дождавшись полного открытия ворот, рванул вперед.

Флигель утопал в утреннем тумане, в окнах его было темно. В окнах темно, но входная дверь приоткрыта. Мирон взлетел по ступеням крыльца, ворвался внутрь, сразу же с порога налетел в темноте то ли на комод, то ли на тумбу. В голове зло пульсировала недобитая аспирином боль, а сердце трепыхалось в грудной клетке беспомощно и испуганно.

Дверь, ведущая в комнату Леры, была распахнута настежь, дверь спальни Семеновны приоткрыта. Наверное, это было сделано специально, чтобы слышать малейший шорох. Мирон же сейчас издавал не шорох, а грохот. Плевать! Хоть бы успеть!

Он успел. Лера лежала на своей навороченной функциональной кровати. Цербер лежал у ее ног.

– Что тут? – Мирон нащупал пульс под Лериным подбородком и только потом облегченно выдохнул. – Цербер, она в порядке?

Пес мигнул утвердительно.

– Типа, ложная тревога? – Цербер ничего не ответил, смотрел, немигающим взглядом. – Не знаешь?

Пес мигнул один раз.

– Интересное кино. Выходит, мы…

Договорить он не успел.

– Мирон, а что вы здесь делаете? – В комнату вошла Семеновна. Поверх ночной сорочки она набросила цветастую шаль, вид имела растрепанный и взволнованный. – С кем вы разговаривали?

– Ни с кем! – Он обернулся, улыбнулся медсестре как можно более беспечно. – Пришел на дежурство, решил навестить нашу пациентку.

– Так рано? – Семеновна смотрела на него с подозрением.

– Я ранняя пташка! Шел мимо, смотрю, а у вас дверь открыта. Вот и заглянул.

– Дверь открыта? – Теперь к подозрению добавилась еще и растерянность. – Я не оставляю двери открытыми на ночь. Понятно, что тут все свои, но вот… привычка у меня такая.

Семеновна бочком прошла к кровати, включила ночник, осмотрела сначала Леру, потом комнату. Мирон тоже осмотрел, но ничего подозрительного не заметил. Если, конечно, не считать подозрительным открытую входную дверь.

– Может быть вы просто забыли? – Он уже окончательно успокоился, покосился на отошедшего к окошку Цербера. Тот тоже выглядел вполне спокойным. Значит, и в самом деле ложная тревога.

– Может быть. – Семеновна потерла глаза и тут же встрепенулась: – Но все равно странно. Как это я проморгала…

Она подошла к окну, поправила стоящие в вазе розы, снова вернулась к Лериной кровати.

– Да все нормально! – Мирону уже и самому было неловко. Ворвался ни свет ни заря в чужой дом, напугал достойную женщину, учинил допрос. А с Лерой все хорошо. Вот она – целая и невредимая. Ну, относительно невредимая. Напутал что-то Цербер. Или просто решил перестраховаться. – Это я тут… погорячился, не подумал, что нормальные люди еще могут спать. Я пойду, выпью кофейку перед работой. А вы отдыхайте. Извините.

Мирон попятился к выходу, многозначительно посмотрел на Цербера. Мол, выходи, друг безголовый, разговор есть. Цербер все понял правильно, поднялся на ноги и, старательно обходя застывшую посреди комнаты Семеновну, направился к входной двери. Хотя мог просто пройти сквозь стену.

Переговоры Мирон решил вести вдали от посторонних глаз, поэтому уселся на ту самую скамейку, на которой не так давно вел светскую беседу с Астрой.

– Ну, и как это понимать, милый друг? – спросил он, потирая виски руками. – Что это такое вообще было?

Цербер уселся напротив. Теперь их с Мироном глаза были на одном уровне. Смотрел он, не мигая. Наверное, ждал более конкретного вопроса. Вот только Мирон не знал, что именно спрашивать.

– А это не опасно, оставлять ее сейчас там одну? – спросил он наконец.

Цербер мигнул дважды.

– Уже легче. Но опасность была?

Цербер мигнул утвердительно, и в висках заломило еще сильнее.

– И что за опасность?

Очевидно, что вопрос был задан некорректно, поэтому Цербер его проигнорировал.

– Но мы успели вовремя?

Снова никакой реакции. Понимай, как знаешь, эту капризную призрачную зверюшку! Аж зло берет!

– Я, между прочим, могу и обидеться. – Мирон отвернулся от наглой черепастой морды, но не потому, что хотел продемонстрировать Церберу степень своей обиды. Просто от полыхающего в его глазницах огня головная боль делалась почти невыносимой. А ему еще день работать.

Шрам на ладони привычно заныл, пришлось-таки посмотреть на Цербера. Тот, оказывается, положил лапу Мирону на колено. Почти как обыкновенный пес, только очень большой. Разумеется, веса лапы Мирон не почувствовал, а вот боль от контакта с призраком – очень даже.

– Я одного понять не могу, – сказал он, мужественно превозмогая дискомфорт от контакта с нематериальным. – Как нам быть дальше? Как вытаскивать ее из вот этого всего, а?

Цербер ничего не ответил, лишь склонил голову на бок.

– Значит, у тебя никаких идей?

Цербер оскалился.

– Но Лера тебе очень дорога?

Цербер мигнул.

– И ты пришел, чтобы ее охранять.

Еще одно «да».

– Значит, она особенная?

Этот вопрос можно было и не задавать, Мирон и сам понимал, что Лера особенная. Даже очень особенная.

– Она слышит шепот. Я, кстати, тоже. Она как-то связана с этим местом?

И снова «да».

Уже что-то. Пусть сама Лера и утверждает, что никогда раньше не бывала в Гремучем ручье, но Цербер точно бывал, раз уж его ошейник хранится в сейфе у Ба. Вот только зачем призраку ошейник?

Отвечать на этот вопрос Цербер не стал, отвернулся, как когда-то сам Мирон, а потом и вовсе исчез. Но исчезновение его было будничное, а не стремительное. Оказывается, Мирон уже научился разбираться в нюансах.

До начала рабочего дня оставалось еще очень много времени. Потратить его можно было бы с пользой. Например, поискать тот погреб, в котором его накрыло в далеком детстве. Но Мирон здраво рассудил, что не готов снова встретиться с реальными или выдуманными демонами. Вместо этого он решил просто прогуляться по парку.

Прогулка по парку в условиях почти нулевой видимости из-за укрывшего лощину тумана оказалась тем еще испытанием. В какой-то момент Мирон понял, что заблудился и, кажется, очутился на дикой половине парка. В этом не было ничего страшного. Какое бы направление он не выбрал, все равно рано или поздно вышел бы, если не к дому, то к внешней стене.

Он и шел, вернее, брел, стараясь не обращать внимания на головную боль, а прислушиваться к шепоту, этой забавной природной аномалии. В какой-то момент, боль прошла, а шепот наоборот усилился. Теперь он слышался не в голове у Мирона, а словно бы откуда-то со стороны. И не шепот даже, а так… с трудом сдерживаемый смешок. Женский или вовсе детский. Вот только откуда в Гремучем ручье дети? Да и что им делать в такую рань на дикой половине парка? В области желудка почти мгновенно появилось давно знакомое щекотное чувство.

– Эй, кто здесь?

Мирон остановился, крутанулся на пятках с такой стремительностью, что утихшая было головная боль снова дала о себе знать острым уколом в висок. А еще в затылок. Даже чуть пониже затылка, в то место, где голова переходит в шею, как раз в незащищенную воротом футболки ее часть. Мирон чертыхнулся от неожиданности, хлопнул себя по шее ладонью. Так прихлопывают зарвавшегося, в конец оборзевшего комара.

…Его комар оказался каким-то мутантом, потому что на ладони у Мирона остался кровавый след. А издевательский смешок, который всего пару секунд назад слышался сзади, теперь доносился из тумана перед ним.

– Что за черт… Кто здесь?

Мирон вытер ладонь о джинсы, прислушался и напрягся. На сей раз, не на шутку. В происходящем не было ничего веселого. Признаться в том, что ему страшно, Мирон пока еще был не готов, но инстинкт самосохранения заставлял его держать ухо востро. Творилось что-то неправильное, что-то не особо поддающееся контролю. Вполне вероятно, что творилась охота, и Мирону в ней была отведена роль беспомощной жертвы. Неужто, одним упырем не обошлось?

Мысль эта была уже по-настоящему пугающей. От нее у Мирона волосы на загривке встали дыбом. А может не от мысли, а от острого чувства неминуемой опасности? Опасность приближается, кружит в тумане, с каждым витком сжимая круг. А у него, как назло, нет при себе ни Милочкиной боевой туфли, ни шпаги Харона. У него ничего при себе нет! И Цербер не придет на помощь, потому что присматривает за своей настоящей хозяйкой. Какое ему дело до приблудного Мирона?

А хихиканье, до этого так нервировавшее, так пугавшее, вдруг прекратилось. И это было плохо. Очень плохо. Раньше Мирон мог ориентироваться на этот дурацкий смешок, а теперь потерял даже такой сомнительный ориентир.

Ориентир потерял, зато нашел оружие, наскочил на него в тумане, едва не свалившись с ног. Оружие было похоже на длинную палку. Собственно, это и была длинная палка, сантиметра четыре в диаметре и полтора метра в длину. Так себе оружие, но какое есть.

Над головой просвистело в тот самый момент, когда Мирон склонился за своим оружием. По затылку пробежал холодок от дуновения воздуха. Сначала пробежал холодок, а потом потекло что-то горячее. Сучок впился в судорожно сжатую ладонь, Мирон распрямился, развернулся и ткнул палкой в туман. Наверное, попал, потому что туман разразился таким пронзительным визгом, что от него заложило уши.

– Ну, давай, – сказал Мирон, поудобнее перехватывая палку и чувствуя себя одновременно монахом Шао-Линя, рыцарем-крестоносцем и идиотом с палкой. – Ну, покажись!

Визг оборвался, как будто кто-то выключил аудиозапись. Несколько мгновений тишину нарушало только тяжелое дыхание Мирона, а потом туман перед ним начал медленно сгущаться, пока еще не обретая плоть, но обретая очертания женской фигуры. А потом доказательством реальности из тумана выпросталась тонкая женская рука с… когтями. Мирон отшатнулся, наблюдая, как рука слепо шарит в пустоте, в том самом месте, где он был всего мгновение назад. Пока еще слепо, но что будет дальше? Сколько их там в тумане? Хорошо, если одна. А если сразу три? Три мертвые девочки из водонапорной башни, решившие разобраться с тем, кто нарушил их покой? И словно в подтверждение его страхов из тумана послышался полный издевки смех.

На раздумья и рефлексию не осталось времени. Однажды смех уже превращался в визг боли, а это значит, что тому, кто прячется в тумане, можно сделать больно.

И Мирон сделал. Воткнул в плоть тумана свою палку, навалился всем весом и провернул. На том конце палки кто-то забился, задергался, точно загарпуненная рыба. Очень большая рыба, а смех перешел в утробное рычание.

Рычал не туман и не тварь, прикидывающаяся туманом, рычал вставший рядом с Мироном Цербер. Или Мирону просто почудился этот его рык? Воодушевленный неожиданной подмогой, он еще раз провернул свою палку, дернул ее на себя. Палка вышла с противным чавкающим звуком, а на той стороне, за плотным пологом тумана снова послышался отчаянный визг. Цербер сорвался с места и истаял прямо в прыжке. Мирону тоже хотелось истаять, потому что там, за плотным пологом, происходило что-то страшное, что-то неправильное и бесчеловечное.

Все стихло в тот самый момент, когда Мирон уже почти решился снова ринуться в бой. В наступившей тишине не было слышно ничего. Ни визга, ни смеха, ни шепота лощины, ни рыка Цербера, ни собственного Миронова дыхания. Мир погрузился в глухую, космическую какую-то тишину, в которой Мирон барахтался, как барахтается в невесомости вышедший в открытый космос астронавт. Вот такие одновременно удивительные и дикие были у него ощущения.

А потом из тумана вынырнул Цербер. Он встал перед Мироном, широко расставив лапы, словно предчувствуя, что Мирону захочется посмотреть, заглянуть за полог. Ему и хотелось! Интересно же выяснить, с кем он воевал почти вслепую.

– Мне нужно увидеть. – Мирон сделал шаг к Церберу, в твердой решимости обойти призрачного пса.

Не получилось обойти. Цербер двигался куда стремительнее и куда решительнее, не позволяя Мирону продвинуться ни на сантиметр. Цербер не брезговал даже применением запрещенных приемов, и каждое его прикосновение отдавалось жгучей болью уже не только в шраме, но и во всем теле.

– Так, стоять! – Взмахом руки Мирон остановил замах огромной призрачной лапы. – Я сдаюсь.

Цербер замер, но в мельтешении красного в его пустых глазницах чудилось настороженное недоверие.

– Ты не хочешь, чтобы я видел? – спросил Мирон, стирая с задней поверхности шеи горячее и липкое, на поверку оказавшееся его собственной кровью.

Цербер мигнул один раз.

– Боишься за мою психику?

Цербер мигнул трижды и клацнул челюстями.

– Приплыли… – Интересно, насколько глубокая рана? Насколько глубокая и насколько опасная? – Ты ж, вроде, знаешь о вампирах? – спросил Мирон.

Цербер мигнул утвердительно.

– Это меня вампир того?.. – Мирон посмотрел на свою раскрытую окровавленную ладонь.

Цербер снова мигнул.

– И я теперь тоже того?..

Цербер мигнул трижды, и от сердца отлегло. Почти.

– Ты уверен?

Утвердительная и, кажется, издевательская вспышка в ответ.

– Не перекинусь, не буду носиться по городу, как полоумный зомби? Не явлюсь к Ба в полнолуние? – Все-таки для надежности было бы нелишним получить что-то большее, чем обещание призрачного пса. Но пока придется довольствоваться тем, что есть.

Цербер мигнул дважды, снова клацнул челюстями, красноречиво намекая на то, что им нужно уносить ноги. Ничего! Мирон вернется сюда позже, при свете дня. Если потребуется, прочешет всю дикую половину парка, а пока нужно постараться запомнить хоть какие-нибудь ориентиры.

Ориентир выплыл из тумана на сто тридцатом по счету шаге. Водонапорная башня казалась то ли стволом гигантского дерева, то ли ногой гигантского животного. Это ж как разбушевалась у него фантазия! Мирон сделал мысленную зарубку, теперь он точно знал направление предстоящих поисков и примерно знал расстояние. Уже хоть что-то.

Цербер покинул его на подступах к дому, ушел по-английски, даже не мигнул на прощание, а Мирон, воровато оглядываясь по сторонам, прошмыгнул сначала в дверь запасного входа, потом в коридор, а потом и в ординаторскую. Ординаторская ожидаемо была пуста, не было в Гремучем ручье дураков, готовых приезжать на работу за несколько часов до ее начала.

Первым делом Мирон направился в санузел, где в ярком электрическом свете изучил свое отражение. Отражение выглядело взъерошенным, малость напуганным и слегка окровавленным. Мирон стащил с себя футболку, куском бумажного полотенца стер кровь с шеи. Рассмотреть рану не получалось, но получилось ощупать. Рана оказалась длинной и довольно глубокой царапиной. Еще одна царапина ощущалась на голове, под волосами. Ничего страшного, если не думать о той твари, которая оставила на нем эти метки. Если не думать о возможном инфицировании. Тут фантазия Мирона сплелась в экстазе с его клиническими знаниями и принялась выдавать на-гора одну версию страшнее другой, начиная бешенством и заканчивая вампиризмом. Чтобы прийти в себя, Мирон сунул голову под струю ледяной воды. Холод помог, привел Мирона в тонус. Так что, вытирая волосы полотенцем, он чувствовал себя уже почти нормально. И щекотка в солнечном сплетении исчезла окончательно, оставив после себя ноющую, голодную боль.

Испачканную кровью футболку Мирон застирал, как умел. До конца дня она обязательно высохнет. А до этого у него есть униформа. Он вернулся в ординаторскую, переоделся в рабочую одежду, повесил футболку на вешалку и сунул в дальний угол шкафа. Теперь, когда следы заметены, а нервы почти спокойны, можно сделать вид, что это самое обыкновенное утро, и испить чашечку кофе.

Кофе в ординаторской был хороший, кофемашина отличная. К кофе полагались шоколадки, печеньки и завакуумированные бутерброды. Мирон взял сразу и первое, и второе, и третье. Сделал себе двойной эспрессо и плюхнулся в кресло дожидаться начала первого трудового дня.

Если не считать утреннего происшествия, день выдался вполне спокойным, наполненным знакомством с персоналом и всякой бумажной волокитой. Никаких операций на этот день запланировано не было, поэтому как-то так вышло, что уже после обеда Мирон был предоставлен сам себе.

Решение пришло сразу, его даже не нужно было вынашивать и взращивать. Мирон должен был окончательно убедиться, что те девочки в водонапорной башне – это всего лишь плод его воображения или, на худой конец, призраки. Ну, и обследовать место, где на него так вероломно напали, было бы нелишним. Перед тем, как отправиться на разведку, Мирон заглянул во флигель. С одной стороны, ему хотелось убедиться, что за Лерой хорошо ухаживают. С другой – что Цербер несет свою вахту у ее кровати, не станет путаться под ногами.

За Лерой ухаживали хорошо. В почти домашнем интерьере выглядела она скорее спящей, чем больной. Утром ее навестил инструктор лечебной физкультуры, а ближе к вечеру должен был зайти физиотерапевт. Ну и Семеновна бдела, делала все от нее возможное, чтобы обеспечить своей подопечной максимальный комфорт. Цербер тоже был на месте: лежал возле окна, положив черепастую голову на передние лапы. Что же такое здесь произошло минувшей ночью? Уж не то ли, что и с ним в парке? Что, если во флигель попытался забраться упырь? Позарился на легкую добычу, так сказать.

Сама вероятность того, что по территории усадьбы могут шастать упыри, не позволяла Мирону расслабиться. Наоборот, она заставляла задуматься о том, правильно ли он поступил, определив Леру в Гремучий ручей. Да, ее охраняет Цербер, но Цербер всего лишь призрак. Какой максимальный ущерб он может нанести живому человеку? Легкий дискомфорт и сиюминутную боль? Или с упырями история совсем другая? Ведь как-то же удалось Церберу отогнать от Мирона ту тварь. И судя по всему, твари встреча с Цербером очень не понравилась.

Ладно, разбираться с возможностями призрачного пса он будет позже, а пока нужно разобраться с тем, что можно увидеть собственными глазами и пощупать собственными руками. Нужно обследовать дикий участок парка при свете дня. Ведь при свете дня упыри должны прятаться по своим норам?

Мирон неспешной походкой шел по парковой дорожке. Привлекать к себе ненужное внимание не хотелось, а несущийся, сломя голову, врач непременно бы его привлек. Поэтому приходилось изображать праздность. Хотя бы на культурной половине парка.

А на культурной половине парка жизнь била ключом. По дорожкам парами и в одиночку прогуливались гости. Лица некоторых из них закрывали золотые маски. Под такими вот личинами скрывали свои истинные лица знаменитости, приехавшие в Гремучий ручей за молодостью, красотой и стройностью. Именно по этой причине в усадьбе не было видеокамер. Администрация свято блюла право своих гостей на приватность. Даже в больничных картах не было ни фамилий, ни имен. Каждому пациенту присваивался индивидуальный номер, а дальше он уже сам решал, открывать свою истинную личность остальным гостям или оставаться инкогнито.

К примеру, Астра не скрывала ни лица, ни рода занятий, по территории усадьбы прогуливалась с гордо поднятой головой, от остальных пряталась только тогда, когда собиралась перекурить. Вот и сейчас она, похоже, собралась нарушить режим. Причем, дважды.

Мирон заметил ее стоящей у ствола старой липы. В одной руке у Астры была сигарета, а во второй запрещенный в Гремучем ручье телефон. Запрет на интернет и любые средства связи был одним из условий не столько физического, сколько ментального детокса. По всему выходило, что Астра нарушила оба детокса разом.

Чтобы не помешать разговору и не нарушить ее приватность, Мирон сначала замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, раздумывая, как бы половчее обойти Астру, не привлекая ее внимания. В конце концов, у него тоже было право на приватность.

Он бы что-нибудь придумал, нашел обходной путь, если бы вдруг не напоролся на острые и колкие нотки в медовом голосе Астры.

– Да, я уверена. – Мирон не мог видеть ее лица, но видел напряженную спину и облачко сигаретного дыма, сплетающегося над ее белокурой головой в призрачную диадему. – Он проявляет активность. Весьма опасную активность.

Подслушивать было нехорошо, но то, как она говорила, и то, что она говорила, заставляли Мирона затаить дыхание и слушать. Астра тоже слушала своего собеседника. Наверное, он сказал что-то, что ей не понравилось, потому что она рассмеялась чуть раздраженным смехом, глубоко затянулась сигаретой и вместе с облачком дыма выдохнула слова:

– Нет, у меня нет других версий, я почти уверена. Да, я вполне могу решить эту проблему самостоятельно. Надеюсь, ты не сомневаешься в моих способностях?

Наверное, то, что на сей раз ответил ее собеседник, Астре понравилось, потому что смех ее сделался звонким и немного легкомысленным.

– Не бери в голову, проблема пустяковая. Ага, потеряла сноровку, но все в наших руках, мон шер! – И почти сразу за этим уютным «мон шер» последовало жесткое: – Я думаю, его нужно убрать.

Внутри у Мирона все заледенело и покрылось колючей коркой, а в солнечное сплетение уже во второй раз за сегодняшний день впились острые невидимые коготки.

– Послушай, мон шер! – Астра взмахнула рукой. Жест получился одновременно изящный и нетерпеливый. – Кто из нас автор? Ты или все-таки я? Это мой персонаж, я его придумала, и мне решать, как с ним поступить. Да плевать мне на издателей! Нет, на читателей не плевать, но решать все равно буду я. Он перестал мне нравиться, мон шер! Да, в конце концов я женщина, могу и передумать. Хорошо, постараюсь не перебить всех героев. До встречи!

Ледяная корка пошла трещинами и просыпалась осколками к ногам. Невидимые коготки тоже спрятались, оставляя после себя неприятное, но все же вполне терпимое сосущее чувство под ложечкой. И в этот же самый момент Астра обернулась, обвела парк внимательным взглядом. Мирон отступил в тень старого вяза, перевел дух.

– Эй, есть кто живой? – В голосе Астры послышались озорные нотки. – Кто не спрятался, я иду искать! – А сейчас к озорным добавились ледяные, и Мирон порадовался, что спрятался. Астра ему нравилась, но, по всему видать, характер у нее был не лучше, чем у Милочки. Было бы крайне неловко, если бы она заподозрила его в слежке. И искать его не нужно. Зачем же ему такой позор?..

Астра не стала. Она спрятала контрабандный смартфон в карман своей расчудесной шелковой пижамы и танцующей походкой направилась к главному корпусу, а Мирон еще пару минут отсиживался в засаде. Просто так, на всякий случай.

Первым делом он решил осмотреть место, где на него напали, а для этого, поравнявшись с водонапорной башней, принялся считать шаги. Свою брошенную палку он нашел на сто тридцать четвертом шаге. В том, что это именно она, не было никаких сомнений: на узком, обломанном под острым углом конце палки виднелись следы крови. И если верить этим следам, проникла она в чью-то плоть достаточно глубоко, сантиметров на пятнадцать. Вполне себе смертельное оружие получилось. Особенно, если принимать во внимание тот факт, что палку Мирон еще и провернул перед тем, как вытащить обратно. Значит, ничего ему не примерещилось. Значит, напавшая на него тварь была вполне материальной. Значит, следы ее должны были остаться не только на палке, но и где-то поблизости.

Мирон осмотрелся, но больше ничего не нашел. Ни следов ног, ни следов крови, ни ошметков разорванной плоти. Похоже, твари удалось выжить и уползти с поля боя. Понять бы еще, чей это был бой. Мирон не собирался умалять собственные заслуги, но все же, но все же… И райское местечко на поверку получалось не таким уж и райским. А у него оставался нерешенным еще один пункт. И надо признать, что этот пункт пугал Мирона даже сильнее, чем погреб из далекого детства, но расследование не могло считаться завершенным без повторного осмотра водонапорной башни. Мирон отшвырнул палку, развернулся на сто восемьдесят градусов и начал обратный отсчет. Можно было и не считать, но ему так было легче.

На двери башни висел замок. Наверное, кто-то из гостей усадьбы все-таки пожаловался администрации, и та приняла меры. Вот тебе и веский повод бросить все к чертовой матери и начать, наконец-то, заниматься не всякой ерундой, а своими непосредственными обязанностями.

К сожалению, повод оказался недостаточно веским, а сам Мирон недостаточно благоразумным. Минут десять он осматривал фундамент башни и подбирающуюся к ее стенам траву. Удача улыбнулась ему, когда надежда уже почти покинула. Из-под кучи камней он выудил кусок проволоки, достаточно узкой и достаточно длинной, идеально подходящей для его целей.

Никто не учил Мирона взламывать замки: ни тренер, ни Харон, ни уж тем более Ба. У него это получалось как-то само собой. С той же легкостью, с какой он разбирался в устройстве человеческого тела, он разбирался и в устройстве механизмов. И эти почти криминальные навыки его уже несколько раз выручали.

Выручили и сейчас. Замок только с виду казался большим и неприступным, но поддался всего за пару минут. Наверное, Мирон управился бы значительно быстрее, если бы ему не приходилось преодолевать внутреннее сопротивление.

Внутри царили полумрак и прохлада. А еще ничем не нарушаемая тишина.

– Есть кто живой? – спросил Мирон шепотом. Похоже, этот дурацкий вопрос нынешним летом вошел в моду.

Ответа, разумеется, не последовало. И хрен поймешь, хороший это прогностический признак или плохой.

– Значит, живых нет, – сказал Мирон и шагнул в полумрак, прохладу и тишину.

…Люк был закрыт. Не просто закрыт, а задраен. А он точно помнил, что после увиденного не стал его закрывать. Не поднялась рука, не хватило духу. Интересно, теперь хватит?

Духа хватило. А может, не духа, а дурости. Это уже с какой стороны посмотреть. Набрав полные легкие ставшего вдруг обжигающим воздуха, Мирон отодвинул чугунную задвижку и потянул на себя люк. Он все делал быстро, не давая себе времени ни на раздумья, ни на сомнения. В правой руке он сжимал окровавленную палку, при свете дня очень сильно напоминающую осиновый кол. Если кто-то из трех девиц решит броситься на него…

…Не было никаких девиц. Но черная утроба котла не была и пустой. Скрючившись, сложившись даже не пополам, а в три погибели, в котле лежал мужик. Крепкий, пустоглазый, совершенно мертвый мужик. Мирон сначала попятился, а потом сделал несколько решительных шагов вперед, присел перед люком на корточки, посвятил в утробу котла мобильником, в тайной надежде, что электрический свет развеет морок и разгонит к чертям собачьим всех призраков. Призрачных девочек ведь разогнал.

Призрачных девочек разогнал, а вот с мужиком не справился. И все потому, что мужик был хоть и мертвым, но вполне себе материальным. Мирон сделал медленный вдох и еще более медленный выдох, направил луч света в лицо мужику и тихо выругался. Это был не просто какой-то бедолага. Это был мужик из его сна, тот самый, который сначала столкнул байк Леры с дороги, а потом сбросил и саму Леру в овраг. Сейчас на нем была другая одежда, и выглядел он куда хуже, но, несомненно, это был он. Физически крепкий, высокий, опасный и безнадежно мертвый. В последнем у Мирона не было никаких сомнений. Голова мужика была повернута на сто восемьдесят градусов. Думать о том, какой силой должен был обладать человек, это сделавший, он даже не собирался. Огромной силой! В этом нет никаких сомнений. Да и запихнуть тело в бак еще нужно было постараться. Не у всякого так получится.

По-хорошему, стоило бы тело осмотреть, а одежду обыскать. Ведь не просто так мужик сначала оказался в Гремучем ручье, а потом вот тут, в черной утробе водонагревательного котла. Но Мирон четко понимал и про отпечатки, и про биологический материал, который мог оставить на теле. По-хорошему, нужно было звонить в полицию.

Он и позвонил. Только не в полицию, а Харону. Рассказывать про свой странный сон не стал. Не время и не место. Но про мертвого мужика рассказал в деталях. Как ни крути, а у Харона были какие-то уникальные отношения со смертью, мог посоветовать что-то дельное. Или просто успокоить. Тоже было бы нелишним.

Харон не стал успокаивать, вместо этого он сказал:

– Уходи оттуда. Не нужно, чтобы тебя видели на месте преступления.

– Ок. – Мирон поднялся на ноги, отошел на пару шагов от люка. – Что потом?

Чувствовал он себя странно, словно был не живым человеком, а радиоуправляемой игрушкой.

– Дожидайся меня где-нибудь поблизости.

– Тебя или полицию? – На всякий случай уточнил Мирон.

– Сначала меня, а там будет видно. – Харон отрубил связь еще до того, как Мирон успел что-нибудь возразить. В этом был весь он.

Мирон отошел еще на пару шагов от люка, на котором неминуемо остались отпечатки его пальцев. Вот тебе и еще одна дилемма. Если стереть свои отпечатки, то сотрутся и отпечатки возможного убийцы. А если не стирать, то у полиции возникнут вопросы. Впрочем, они и так возникнут. Например, кто, находясь в здравом уме и трезвой памяти, станет ломиться в запертую на замок водонапорную башню? Ладно, ломиться – это еще полбеды! Кто станет заглядывать в водонагревательный котел? Зачем? С какой целью? Мирон бы на месте полицейских непременно насторожился. Уж больно странная получается история, уж больно сказочная. Он уже почти решил, что отпечатки нужно стереть, когда в кармане его штанов завибрировал мобильный. Может быть, Харон решил дать еще какие-то ценные указания?

Звонил не Харон. Звонила Марта, и в голосе ее отчетливо слышалась тревога:

– Мирон, вы где? – спросила она, минуя всякие светские условности. Одно это уже само по себе казалось подозрительным.

– Я тут, – сказал Мирон и добавил: – В смысле, в усадьбе. Решил прогуляться по парку. Что-то случилось?

– Случилось! – Она не тратила время на разъяснения. – Нам нужна ваша помощь. Как можно быстрее подходите к крылу «А». Вы помните, где у нас крыло «А»?

– Я помню. – Он даже кивнул в подтверждение своей крепкой памяти.

– К косметологическому кабинету, пожалуйста! Я уже бегу.

Представить Марту бегущей у Мирона никак не получалось, а вот представить причину, по которой она может сорваться на бег, запросто. И даже не одну причину. Поэтому и сам он не пошел, а побежал. Ни отпечатки не стер, ни люк не задраил, ни башню не запер. Мчался по дикой половине парка, уже нисколько не заботясь о том, что о нем подумают гости центра. Главное успеть. Главное, что бежать нужно к корпусу «А», а не к флигелю.

К корпусу «А» они подбежали вместе с Мартой. За Мартой трусила процедурная медсестра, в руке у нее был оранжевый чемоданчик с реаниматологической укладкой.

– Кто? – спросил Мирон, пытаясь унять сбившееся от бега дыхание.

– Там! – Марта махнула в сторону косметологического кабинета. – Машеньке стало плохо! Предполагаю, анафилаксия!

Дверь в косметологический кабинет была распахнута, а на сияющем кафеле рядом с кожаной кушеткой извивалась и сипела косметичка Машенька. Ни ее мучительные и почти бесплодные попытки сделать вдох, ни посиневшее и распухшее лицо не оставляло сомнений в том, что Марта была права насчет анафилаксии. Рядом с Машенькой на коленях стояла массажистка, имя которой Мирон еще не запомнил. Дышала она почти так же тяжело, как и Машенька, только от испуга, а не из-за асфиксии.

– Марта Генриховна, слава богу! Видите, что у нас тут?!

– Видим! – в один голос сказали Мирон и Марта.

Дальше действовал уже один Мирон, на то он и реаниматолог, а Марта учинила допрос с пристрастием массажистке. Допрос Мирон слушал краем уха, пока проводил осмотр, набирал в шприц эпинефрин и делал Машеньке спасительную инъекцию.

Массажистку, работавшую в соседнем кабинете, позвала к Машеньке Астра. Она же позвонила по внутренней связи в процедурный, а Марте Генриховне позвонила уже сама массажистка. Ну а Мирон оказался последним в этом длинном списке. Хорошо хоть, успели вовремя. Не растерялась Астра, не бросила Машеньку в беде, подняла всех на уши.

Эпинефрин подействовал быстро, Машеньке легчало на глазах. Она уже порывалась сесть и даже пыталась что-то сказать.

– Раньше такое случалось? – спросил Мирон, хотя и понимал, что для расспросов еще не время.

– Машенька кивнула, прохрипела:

– Орехи…

– Орехи?

Мирон обвел внимательным взглядом кабинет. Кабинет был уютный, если не сказать гламурный. На рабочем столе Машеньки лежала надкушенная шоколадка. Он подошел к столу, взял в руки шоколадку.

– С дробленым фундуком? – Мирон перевел изумленный взгляд на Машеньку. Ни один аллергик не станет по собственной воле принимать аллерген. Нет дурных! – Машенька, это ваше?

Она испугалась так сильно, что следом испугался и он сам – хоть бы не повторился приступ, только на сей раз сердечный.

– Вы не заметили? Съели шоколад, не обратив внимания, что в нем есть орехи?

Машенька энергично и, как ему показалось, благодарно закивала в ответ.

– Надо все-таки быть внимательнее, – сказал Мирон. – В следующий раз читайте состав.

– Для приема пищи у нас есть определенное время и определенное место! – Послышался за их спинами скрипучий голос Розалии Францевны. В пылу спасательной операции они не заметили, как она вошла в кабинет. – И благодарности от пациентов, – она многозначительно посмотрела на злосчастную шоколадку, – в нашем учреждении запрещены!

– Это не благодарность… – засипела Машенька, – это мое… моя… – Она была готова расплакаться, но Мирон не позволил.

– Это оплошность, а не преступление, – сказал он, глядя прямо в стылые глаза Розалии Францевны.

– За эту так называемую оплошность, – та поморщилась, – она едва не поплатилась жизнью, а мы – репутацией центра.

– Розалия Францевна, да полно вам! – Марта бросила озорной взгляд на Мирона. Мол, смотрите, Мирон Сергеевич, администрация на вашей стороне. Он улыбнулся в ответ. – Все же закончилось хорошо, никто не пострадал.

– Чудом! Чудом никто не пострадал! – отчеканила Розалия Францевна и удалилась с гордо поднятой головой. – А вы продолжайте играть в демократию, Марта Генриховна! – послышалось уже из коридора. – Доиграетесь!

Лицо Марты на мгновение сделалось растерянным, а потом она махнула рукой, сказала:

– Не обращайте внимания, Мирон Сергеевич. Розалия свято верит, что без нее в Гремучем ручье все развалится. Отчасти так оно и есть, но лишь отчасти. Машенька, – она перевела взгляд на косметичку, – полежите часик-другой в процедурном кабинете под наблюдением, а потом, если у Мирона Сергеевича не будет возражений, ступайте к себе. На сегодня ваш рабочий день закончен.

– Но как же?.. – Машенька смотрела на нее с благодарностью. – Но кто же вместо меня? У меня запись до вечера.

– Ничего страшного, вас заменит Соня.

– Сони ж нет… – Машенька закашлялась и снова слегка посинела. – Она ж второй день в отгуле, все ее клиенты теперь на мне.

– В отгуле? – Марта слегка нахмурилась, а потом сказала решительно: – Разберемся. А ваш трудовой день в любом случае уже закончен. Машенька, нам здесь не нужны подвиги.

Мирон подозревал, что дело тут вовсе не в подвигах, а в нынешнем виде несчастной косметики. Нельзя такую красоту выпускать к клиентам. Ох, нельзя.

– Мадам Астра меня убьет, – сказала Машенька, впрочем, без особого страха перед грядущим.

– Если бы мадам Астра хотела вас убить, – усмехнулся Мирон, – она бы просто не позвала нас к вам на помощь.

– И выбросьте эту злополучную шоколадку от греха подальше! Это чудо, что все закончилось благополучно. Поздравляю с боевым крещением, Мирон Сергеевич! – Марта посмотрела на Мирона, он рассеянно улыбнулся в ответ.

Теперь, когда жизни Машеньки ничего не угрожало, думать он мог только о скрученном в бараний рог и аккуратно утрамбованном в котел мертвом мужике. Может так статься, что Розалия окажется права, и центру грозят неприятности. Вот только не из-за объевшейся орехов косметички, а из-за врача-анестезиолога, в первый же свой рабочий день умудрившегося найти на территории неучтенный труп.

Астра поджидала его на дорожке, в том самом месте, где они познакомились. В руке она сжимала незажженную сигарету.

– Ну что? – спросила она требовательно. – Надеюсь, с Машенькой все в порядке?

– Вашими молитвами, сударыня!

Астру следовало похвалить. Если бы не ее расторопность, не видать косметичке Машеньке завтрашнего дня.

– Пустое! Я видела такое раньше. Отек Квинке, я ведь права?

– Абсолютно. – Мирон украдкой глянул на наручные часы, но взгляд этот не укрылся от Астры.

– Куда-то спешите?

Он кивнул. Когда не хочется врать, проще сказать хотя бы часть правды.

– Жду старого друга, он должен скоро подъехать.

Астра понимающе кивнула и щелкнула зажигалкой.

– Тогда не смею задерживать! День у вас выдался сложный.

– Бывали и сложнее! – А вот теперь он соврал. Сложные дни, может, и бывали, но вот чтобы с трупами… – Ну, я побежал?

– Да бегите уже! – Астра взмахнула рукой, и Мирона обдало сорвавшееся с ее запястья облачко терпких духов. – Не компрометируйте себя общением с такой злостной нарушительницей режима, как я.

Харон объявился в усадьбе минут через пятнадцать после того, как Мирон распрощался с Астрой. На шее у него болтался гостевой пропуск – особая привилегия для спонсоров и столпов общества, надо полагать.

– Быстро ты, – сказал Мирон, не здороваясь и не скрывая своего облегчения.

– Был поблизости. – Харон глянул на него сверху вниз, взгляд его был сосредоточен и мрачен. – Ты сделал так, как я велел?

– Ну, приблизительно. Возникли непредвиденные обстоятельства, пришлось на время покинуть боевой пост.

– Очень безответственно. – Харон покачал лысой головой.

– Исключительно по делам службы. Одной из сотрудниц внезапно поплохело, пришлось спасать.

– Спас? – спросил Харон очень серьезно.

– Обижаешь!

– Хорошо. Надеюсь, с нашей… знакомой все хорошо?

– Об этом я тоже хотел бы с тобой поговорить. Но сначала ты должен все увидеть собственными глазами.