Глава 17

Маша

— Я знаю место, где нас точно никто не потревожит, — обращаюсь к Максу, застывшему со странным выражением лица. — Или ты занят?

— Нет, ничего срочного. Куда идти?

Беру его за руку и веду на последний этаж. Там нет коридора, шумных аудиторий и студентов, просто небольшой пятачок, где можно спрятаться от всего мира. Иногда здесь появляются лифтёры, но вряд ли мы с ними столкнёмся.

Я не до конца понимаю, почему ждала Макса в коридоре. Предательство однокурсником выбило меня из колеи, захотелось внимания и поддержки. Наверное, если бы не ложь Сони и Даши, я бы не обратилась к Максу. Продолжала гнуть свою линию, а по ночам видеть сны с его участием. Но что-то пошатнулось во мне, деформировалось, словно облили серной кислотой, и жжёт изнутри, уничтожает остатки здравого смысла.

Я вмиг стала слабой зависимой девчонкой, нуждающейся в теплоте и ласке. Деградирую, однако. Но эмоции правят сознанием, а мозг привычно машет рукой. Когда-нибудь увидимся, бро, но только не сейчас.

— Не знал, что здесь что-то есть, — хмыкает Макс, рассматривая пустующее пространство. Он выглядит потерянным, сбитым с толку. Его ладонь в моей руке горячая, родная, ощущение такое, словно вернулась домой.

— Если сесть на ступеньки — нас никто не увидит. Лифтёры и уборщики сюда почти не заглядывают, а студенты и вовсе не приближаются к четырнадцатому этажу. Зачем, если в универе их официально тринадцать?

— Ты что, часто сюда приходишь?

— Нет. Была пару раз, когда меня доводили до истерики. На втором курсе вредный препод по лингвистике наговорил мне кучу гадостей. И дочь я непутёвая, потому что родителей вечно подставляю, и мозгов совсем нет, раз борюсь за справедливость вместо того, чтобы учиться. Узнала о себе много нового. И тоном он говорил таким мерзким: назидательно-обвинительным, высокомерным, насмешливым. В общем, я сбежала сюда и просидела минут двадцать, пытаясь не разрыдаться. Помогло.

— Ты восприняла близко к сердцу слова какого-то препода?

— Да, Макс. Я тоже умею чувствовать. Представляешь? — горько иронизирую, уже не пытаясь скрыть свою уязвимость. Дожидаться его в коридоре — это верный признак слабости. Мне больше нечего терять, я сдулась, как испорченный воздушный шарик.

Разрываю контакт наших рук, сажусь на ступеньки, упираюсь локтями в колени и слепо смотрю перед собой. Ничего не замечаю, всё искажается, плывёт в тумане сдерживаемых слёз. Я думала, что справлюсь с разрушительными эмоциями.

— Это было отвратительно. То, что произошло на практике, — злобно произносит Макс, присаживаясь недалеко от меня.

— Да. Я не ожидала, что все меня предадут, — до сильной боли кусаю губы.

— Такое случилось в первый раз?

— Ага. Однокурсники всегда мною восхищались, говорили, что я пример для подражания: классная, смелая, прямолинейная. Ещё бы — неугодных преподов исключали из универа, просто гадов — отстраняли от занятий в нашей группе. На их место назначали адекватных педагогов. Все оставались в выигрыше. Но сегодня вместо Аркаши пришёл ты — молодой, красивый, перспективный. Они подумали, что с твоей помощью получат высокий допуск к экзамену. Всё же стипендия на кону. Маша из героини превратилась в жалкую врушку. Даже для Сони и Даши. Всё же им я доверяла.

— Машунь, люди те ещё твари. Обманут, посмеются и задушат напоследок. Им не нужна правда, а ты постоянно доказываешь, что можно быть крутой и честной. Добиваться справедливости, не пасовать перед трудностями. Людям неприятно видеть чужое превосходство. Им обидно и страшно: почему какая-то Машка может говорить правду, а я — нет? Почему я трус, а она ничего не боится? И вот им выпала возможность заклевать не такую, как все, задавить выпендрёжницу Машу Ястребову — и они этим с радостью воспользовались. Так многие делают. Честность никому даром не нужна.

— Получается, за три года я так и не завела друзей. Только Павлуша остался верен себе — он настолько наивный и добрый, что даже не подумал соврать. Наверное, вообще не понял, что происходит.

Я всхлипываю и закрываю лицо ладонями.

— Маш, — хрипло произносит Макс, касаясь моих волос. — Маш, радуйся, что распознала их двуличную сущность. Больше никто тебя не одурачит, ты не поведёшься на фальшивые улыбки, не будешь спасать их задницы от грозного препода Аркадия Леонидовича. Пусть вообще ему деньги платят, они заслужили.

— Ну уж нет, я мыслю другими категориями. Аркашу я вытурю из универа. Пока не знаю как, но обязательно это сделаю. А с однокурсниками просто прекращу общаться. Знают ведь, что я никогда не вру… Почему они так поступили? Я этого не ожидала. Неужели всё же ради оценок, ради сраного допуска? — мотаю головой, всё ещё не веря в такие низменные мотивы.

— Машунь, я уже объяснил, почему так случилось. Ты лучше их, и они это чувствуют. Отомстили тебе за собственные комплексы, за то, что постоянно чувствовали себя недостаточно классными рядом с тобой. Поверь, они ещё пожалеют.

— Да похер, — слёзы бегут по щекам, и я судорожно их вытираю, отворачиваясь от Макса.

Но он обнимает меня за плечи, просит:

— Маша, посмотри на меня.

— Зачем?

— Я три недели тебя не видел. Охренеть как соскучился.

Не сразу понимаю, что улыбаюсь. И настроение улучшается. Перестаю прятать заплаканное лицо, смотрю на Максима — красивый и серьёзный, обеспокоенный, со странным блеском в глазах.

— Я скучала, — произношу мимо воли. Просто знаю, что должна это сказать.

— Я тоже, — глухо отвечает Макс.

Не думаю, не анализирую, не сомневаюсь — обхватываю лицо Макса ладонями и яростно целую. Его руки крепко сжимают бёдра, язык властно проникает в рот, изучает, поглощает. Жалобно всхлипываю, на это раз от острой вспышки желания. Но не можем же мы здесь, в универе? О чём я вообще думаю?

— Макс… Тшшш, остановись, — шепчу ему, когда поцелуй затягивается, грозя перерасти во что-то большее.

— Ты точно ведьма, — натужно смеётся он, пряча лицо на моём плече. — Не могу тебя забыть, не могу перестать целовать, ничего не могу… Не контролирую себя, а это хреново. Тревожно.

— Знаю, сама мучаюсь. Словно часть себя потеряла. Уже который день сомневаюсь в правильности нашего разрыва. Я не в силах тебя отпустить.

Макс целует мою шею, заставляя протяжно вздохнуть и свести ноги от возбуждения. Не хватало его прикосновений, его запаха и голоса, вибрирующего в каждой клеточке тела. Глажу его, забираюсь под рубашку, ощупываю горячую упругую кожу.

— Пойдём бухать? — то ли спрашивает, то ли утверждает Макс. — Никаких мыслей, сомнений, страхов — мы напьёмся до свиного визга, скажем друг другу всё, что думаем, а потом либо снова расстанемся, либо сойдёмся. Как тебе такой вариант?

— Рискованно, — с трудом отлипаю от него, но снова не выдерживаю — целую в уголок губ, в подбородок, в шею. Макс жмурится от удовольствия, но осторожно отстраняется.

— Да, под алкоголем люди проявляют свои худшие качества. Поэтому и предлагаю наебениться. Сразу поймём, готовы ли мы к чему-то большему. Не просто потрахаться — не велика наука — а смириться с тем, что вырывается на волю после убойной дозы спиртного. Вдруг мы станем ближе, расскажем о чём-то болезненно-личном? Или же эксперимент провалится, тогда наше расставание будет иметь хоть какой-то смысл.

— Макс, ты уверен? Я вот ни в чём не уверена.

— Я тоже. Но чем чёрт не шутит? Соглашайся!

Я не привыкла отступать. Да и настроение хреновей некуда, в таком состоянии готова соглашаться на любое безобразие. Мы ничем не рискуем. Может, хотя бы под алкоголем мы переступим через страхи и недоверие? Я ведь знаю, что спиртное развязывает язык, делает маловажные вещи смешными и нелепыми, а истинные чувства выталкивает наружу.

— Уговорил. Идём в бар. Будем открывать друг другу душу. Ну или нет. Как знать?