Глава 22

Маша

Я запираюсь в ванной, умываю лицо холодной водой и долго смотрю на своё отражение в зеркале. Кажется, мне надоело быть блондинкой. Волосы стали сухими и ломкими, как солома, ежемесячная покраска раздражает — я не из терпеливых, поэтому с трудом высиживаю целый час в душном салоне красоты. Пора вернуться к естественному цвету.

Неужели Денька прав и я действительно изменилась? Ну подумаешь, тёмные корни слишком быстро отрастают — я же знала, на что шла. Может, шутки Макса на меня так повлияли? Ему же не нравятся блондинки, он несколько раз об этом упоминал.

В груди закипает ярость. Вот возьму — и назло всем перекрашусь в синий или зелёный! Будет ярко, необычно и весело! Вполне в моём стиле — бунтовать и отрываться, не волнуясь о том, что обо мне подумают родители, однокурсники, преподаватели и даже Макс.

Вываливаюсь из ванной, кричу на всю квартиру:

— Макс, тебе какой цвет больше нравится? Синий или зелёный?

— Синий, — доносится из гостиной.

Отлично, перекрашусь в зелёный. Зачем-то иду на кухню, бездумно включаю чайник и сажусь на столешницу. Постукиваю пальцами по деревянной поверхности, смотрю на звёздное небо за окном.

Я закусываю нижнюю губу, пытаясь сдержать вырывающийся смешок. Но безрезультатно: спустя секунду начинаю громко ржать, и мой хохот отталкивается от стен, кажется нервным и каким-то истеричным.

— Что случилось? — забегает на кухню Макс. Удивлённо поднимает брови, но не улыбается.

— Да я сбрендила просто, — вытираю влажные от смеха глаза. — Решила назло тебе покрасить волосы в зелёный. А потом поняла, что это детский сад. Хотя в пять годиков я такие глупости не вытворяла.

— А зелёный не так уж плох, — ухмыляется Макс, но его глаза остаются серьёзными.

Всё же брат прав — я изменилась. Не побежала за краской и в салон красоты, а быстро проанализировала своё поведение и поняла, как всё запущено. Я злюсь на себя, потому что не могу избавиться от чувств к Максу. Пытаюсь изо всех сил, борюсь с собой, но раз за разом проигрываю. Беситься, орать, напиваться в хламину и топать ножками проще, чем смириться с новой реальностью.

Я влюбилась… И что теперь делать? Куда бежать?

Поднимаю взгляд на Макса. Он стоит возле дверей, хмурится, сверкает своими зелёными глазищами, зажигая во мне губительное пламя. Сердцебиение учащается, под кожей вспыхивают трепетные огоньки, а во рту становится сухо. Я даже моргнуть боюсь, чтобы не разрушить наш зрительный контакт. Рвано дышу, кусаю губы — и первой делаю шаг вперёд.

Спрыгиваю со столешницы, бегу к Максу и целую его. Отчаянно, крепко, до лёгкой боли в губах. Стону, когда наши языки сплетаются, а руки сдирают бесполезную одежду. Ощупываю его литые мускулы, пьянею от запаха морской свежести, хвои и чего-то ещё, мужского, сводящего с ума тело и разум.

Мы поспешно раздеваемся. Макс подхватывает меня и усаживает на стол, сжимает грудь, теребит соски, заставляя порочно всхлипывать и стонать. Шелест фольги, секунда вне времени и пространства — и он снова во мне: горячий, большой, свой.

Я так сильно соскучилась, что через минуту кричу и рассыпаюсь искрами в его крепких руках. Толчки замедляются, поцелуи становятся дразнящими, а прикосновения — невесомыми, еле ощутимыми. Тело плавится, я припадаю губами к пульсирующей жилке на шее Макса, языком очерчиваю восьмёрки на его коже, всхлипываю, не в силах выдерживать эту изощрённую пытку.

— Быстрее… — шепчу, но он не слушается.

Сжимает мои бёдра, двигается всё так же медленно, и я вижу самодовольную улыбку на его красивом лице.

Хорошо, я смогу расслабиться. Всегда любила руководить в сексе, менять позы, как мне вздумается, указывала партнёрам, где и с какой интенсивностью меня ласкать. Но с Максом всё не так. В первый раз я ему поддалась, потому что потеряла голову от новых острых ощущений. Но утром взяла инициативу в свои руки.

Сейчас он каждым прикосновением и поцелуем словно говорит — доверься мне, отдайся мне. Впервые за много лет я не хочу бороться, доказывать свою независимость, отвоёвывать призрачную свободу.

Закрываю глаза и ложусь на прохладный стол. Руки Макса изучают моё тело: ключицы, грудь, живот, бёдра. Я глубоко дышу, чувствуя себя уязвимой в этой позе. Полностью открытой перед ним. Но вместо страха испытываю возбуждение — дикое, неконтролируемое, болезненно-острое. Каждый толчок ощущается сильнее, чем раньше, каждое прикосновение зажигает новые звёзды внутри меня. Я цепляюсь пальцами за край стола, мечусь головой по твёрдой поверхности, стону и кусаю губы, когда Макс ускоряет темп — не сразу, но постепенно, с каждой минутой доводя меня до нового витка сумасшествия.

Он дотрагивается до клитора, неспешно гладит его, надавливает, теребит. Я на грани. Выгибаюсь, сильнее обхватываю Макса ногами, открываю глаза, чтобы увидеть его. Потемневший жадный взгляд, капельки пота на груди, соединение наших тел. Дрожу, вскрикиваю от усиливающихся толчков, полностью отдаюсь происходящему. Отпускаю все зажимы и барьеры, впервые чувствую себя принадлежащей кому-то. Пока только телом.

Мощный оргазм накрывает с головой, темнота перед глазами раскрашивается во все цвета радуги. Макс приподнимает мои бёдра и вбивается размашисто и быстро, продлевая наше общее наслаждение. Хрипло стонет, придавливает своим телом, но через минуту отстраняется, оставляя одну.

Не успеваю расстроиться, когда сильные руки подхватывают меня и несут в спальню. Я истощена, ничего не соображаю, поэтому позволяю делать со мной всё, что угодно. Оказываюсь на кровати, в объятиях Макса. Мне уютно и хорошо, как было только в детстве. И почему-то хочется плакать.

— Мне понравилась твоя родня, — произносит Макс, касаясь подушечками пальцев моей щеки.

— Чем же? — я так благодарна ему за то, что не дал затянуться тишине, не позволил нырнуть в пучину дурных мыслей.

— Они настоящие, живые, искренние, а это большая редкость. Я говорю о всех, кроме твоего отца. Он как раз фальшивый с ног до головы.

— Знаю. И мамины рассказы тебя не бесили?

— Только первые две минуты. Потом я увидел безудержную радость в её глазах и не смог цинично отшутиться. Если ей так важно поговорить с кем-то о родственных душах, то почему бы и не потерпеть немного? Ты ведь это имела в виду, когда признавалась, что честна со всеми, кроме мамы?

— Да. Я не верю в духовные практики, космических партнёров и прочую чушь, но упорно молчу, чтобы её не расстраивать. Притворяюсь заинтересованной, хотя часто даже не слушаю маму. Тупо киваю и улыбаюсь, а ведь это ложь.

— Ложь во благо, — задумчиво произносит Макс. — Ты правильно делаешь, все принципы и яйца выеденного не стоят, если из-за них больно родному человеку.

— Наверное, — перехватываю его пальцы и, под влиянием момента, целую ладонь Макса. Накрываю ею свою щёку и довольно жмурюсь.

— Ты похожа на пушистого котёнка, объевшегося сметаной, — смеётся Макс.

— Спасибо, что поддержал меня сегодня.

— Да не за что. Обращайся в любое время, — шутливым тоном произносит он.

Обнимаю Макса и крепко целую его. Смотрю в зелёные глаза, теряю счёт времени. С каждым мгновением в груди разрастается терпкий горячечный шар, и кажется, что я свихнусь, не справившись с душераздирающими эмоциями. Вот, значит, что такое влюблённость. Шесть лет назад я ничего подобного не ощущала, спутала подростковое увлечение с настоящими чувствами.

— Макс, — начинаю говорить до того, как волны паники и страха вновь будут править моим сознанием. Я сильнее их. Я смогу с ними справиться.

— Да? — он вмиг серьёзнеет, услышав решимость в моём голосе.

— Я должна это сделать. Освободиться от призраков прошлого. Никто не знает всю правду о том, что произошло шесть лет назад. Даже Денька… Но тебе я хочу во всём признаться…