Глава 23

Макс

Я терпеливо жду, когда Маша начнёт говорить. Она прикрывает грудь простынёй, обнимает колени руками и смотрит в одну точку. Взгляд сосредоточенный, замутнённый. Вернулась в прошлое, набирается сил и смелости высказать всё, что несколько лет её тревожило.

— Я была толстой, — слышу тихие слова, вводящие меня в состояние шока. Может, не так понял? Маша очень худенькая, не заметил у неё ни растяжек, намекающих на полноту в прошлом, ни целлюлита, ни грамма лишнего веса.

— Да, да, Макс, я всерьёз считала себя толстухой, — хмыкает она, встретившись на мгновение со мной взглядом. — В пятнадцать лет весила не желанные сорок килограммов, а целых сорок восемь. Следила за питанием, не ела жирное, жареное, мучное, давилась салатами и кашами, перед школой успевала пробежать несколько кругов по стадиону, который находился рядом с прошлой квартирой родителей. Высчитывала дурацкие калории, урезала их до тысячи, иногда больше восьмисот не съедала. Глупой была, не понимала, что нельзя так мало есть.

— Неужели родители ничего не замечали?

— Если мы собирались всей семьёй, я ела наравне с остальными. А потом уходила в туалет и засовывала два пальца в рот, чтобы избавиться от лишних калорий. Но это было редко, раз в месяц или два. Денис часто отсутствовал, папа не следил за моим питанием, а маме я нагло врала, пользовалась её безграничным доверием.

Маша замолкает, закрывает ладонью глаза, трясёт головой и сдавленно смеётся.

— А знаешь, почему я так комплексовала? По самой банальной в мире причине. Влюбилась в одноклассника, а он обозвал меня жирной уродиной. Не в лицо сказал. Ваня спорил с друзьями, какая девчонка из нашего класса самая красивая, а я случайно услышала их разговор. Маша Ястребова заняла почётное последнее место, потому что толстуха, зануда-отличница и вообще серая мышь, — Маша тяжело вздыхает и морщит нос. — Я прорыдала всю ночь, несколько дней не ходила в школу, притворялась больной, а потом решила похудеть за лето. Считала, что ради любви можно сбросить восемь килограммов. Я обрастала комплексами, плохо спала, чуть ли в депрессию не впала, но продолжала упорно притворяться, что у меня всё хорошо. Денька пытался до меня достучаться, мама тоже, они волновались, а я не собиралась сдаваться. Худела дальше. Кажется, через несколько месяцев произошло чудо, и я стала весить сорок пять кило.

Такое ощущение, будто я слушаю историю чужого человека. Не могу поверить, что Маша была закомплексованной школьницей, которая гробит своё здоровье из-за слов малолетнего придурка.

— Начался новый учебный год, и я решила намекнуть Ване, что изменилась ради него. Попросила задержаться после уроков, он ухмыльнулся и кивнул. В пустом классе я робко поинтересовалась, свободен ли он вечером. Ваня заржал. За дверью раздался хохот, в класс ввалились его друзья. И при всех он назвал меня жирной уродиной. Я убежала в слезах, забралась на крышу девятиэтажного дома и смотрела вниз, впервые раздумывая — а не шагнуть ли в пропасть.

— Что? — нет, у меня точно проблемы со слухом!

— Да, прикинь, какой закомплексованной и жалкой я была? — нервно улыбается Маша. — А всё из-за дурацкой влюблённости! Я втрескалась в Ваню ещё в девятом классе, давала ему списывать контрольные, помогала с уроками. Он всегда меня благодарил, пару раз провожал домой после занятий. А потом я узнала, что он надо мной смеётся. И вместо того, чтобы уничтожить эту глупую первую влюблённость, я стала зависимой от своих чувств. Поверила Ване, зациклилась на похудении, обманывала родных.

— Поэтому ты так боишься потерять свободу? Из-за несчастной подростковой влюблённости? — резко спрашиваю я, сжимая челюсть. Идиотизм же!

— Ах, если бы. Я была ещё глупее, чем ты думаешь, — Маша смотрит на меня, почти не моргая, в её взгляде брезжит сомнение, но она вытряхивает его, быстро мотает головой и произносит: — Одноклассники ржали надо мной, Ваня мерзко шутил и смотрел свысока, а я продолжала думать, что проблема во мне, а не в нём. В один прекрасный день я поняла, что давно не чувствовала себя счастливой. Безумно разболелась голова. Зашла в ванную, открыла домашнюю аптечку и увидела несколько пачек но-шпы. Видела себя словно со стороны: вот я достаю таблетки, смотрю на них пару секунд и решительно отправляю в рот. Запиваю водой из-под крана. Жду, когда всё закончится. Но мама вернулась домой пораньше. Меня чудом откачали.

Маша всхлипывает, трёт покрасневшие глаза. Я не могу ничего произнести. Шокирован, разбит, обездвижен.

— Поэтому я так сильно боюсь влюбиться! Вдруг снова зациклюсь, потеряю себя, начну загоняться из-за ерунды? Я сегодня думала перекраситься, потому что тебе не нравятся блондинки. Вот что это за мысли родом из прошлого? Мне страшно, Макс. Я не хочу, чтобы та закомплексованная глупая девчонка вернулась. После рокового случая с таблетками я изменилась. Послала нахер Ванечку и одноклассников, отомстила им, выставив на посмешище во время школьной дискотеки. Перестала лгать и притворяться, забила на мнение окружающих, выкинула ненавистные весы. Обрела свободу. И жила в гармонии с собой, пока не встретила тебя.

— Ты говорила, что никто не знает всю правду о том, что случилось. Что ты имела в виду?

— Родители и Денька думают, что я сорвалась, съела торт и выпила таблетки, чтобы очистить желудок. Странно, но они поверили. Или хотели поверить, потому что боялись узнать настоящую причину.

— В голове не укладывается, что ты могла так поступить. Думал, ты всегда была оторвой.

— Но ты ведь не всегда был циником?

— Нет, конечно. Но у меня было только два пути: свихнуться или стать циничным.

— Я выбрала первый вариант.

Привлекаю Машу к себе, целую её сомкнутые губы, пока она не отвечает мне. Гладит по щекам, рвано дышит. Я злюсь на неё за то, что была такой идиоткой, злюсь на её родных, которые ничего не замечали, злюсь на мудака Ванечку и тупых одноклассников, злюсь на весь мир. Целую грубо, откровенно, с силой сжимаю её тонкие руки, понимая, что могу сделать больно, но почему-то не останавливаюсь. Маша не сопротивляется, она впивается зубами в мои губы, вонзает ногти в спину, тоже выплёскивает свой гнев. Мы оба ненормальные. Не кричим, не бьём посуду, а рьяно поглощаем друг друга, пока в груди не становится больно от нехватки кислорода.

Обрываем дикий поцелуй. Перехватываю Машин ошалелый взгляд, дотрагиваюсь до своих губ — и на пальцах вижу смазанную каплю крови. Но мне не больно.

— Я влюбился в тебя, — говорю в лоб. Нет смысла скрывать очевидное. — И мне наплевать на цвет твоих волос, на твой вес, на разгульный образ жизни и прочую ерунду. Я уже сдался тебе, Маш. И назад дороги нет.

— Макс, ты спешишь. Мы знакомы всего несколько дней, переспали пару раз — и всё. Ты меня совсем не знаешь.

— Поэтому и предлагаю тебе серьёзные отношения.

— Я уже объяснила, почему не готова к ним.

— Нет, Машенька. Ты рассказала ужасную историю из своего прошлого, но она никак не связана с тобой настоящей. Сама ведь уверяешь, что изменилась. В пятнадцать лет все совершают глупости, но люди взрослеют, меняются и рано или поздно понимают, какими же идиотами они были. У тебя был переходной возраст: первые чувства, издевательства одноклассников, натянутые отношения в семье, недостаток внимания от любимого брата — всё навалилось сразу, разрушило спокойную жизнь. Ты сдалась. Но это было шесть лет назад, Маша. Прими всё, что произошло. Прости себя за ту дурацкую ошибку.

— Не могу, — с отчаянием вскрикивает она.

Крепко обнимаю Машу, прижимаю к себе и жду, когда утихнет истерика. Вытираю горячие слёзы, глажу по волосам, шепчу банальные слова поддержки, а она рыдает всё громче, и плечи трясутся так сильно, что мне становится страшно — вдруг я погорячился и всё испортил?

— Машунь, ты сильная, ты всё сможешь.

— Из-за меня мама стала такой… Резко постарела, бросилась в религию. И Денька вечно за меня переживает, он ведь был весельчаком и балагуром, а превратился в нервного трудоголика. И папа раньше был добрее, но после того случая отдалился от меня. Я не могу простить себя за то, что причинила боль родным людям. Если есть хотя бы мизерная вероятность, что всё повторится, что я опять слечу с катушек и заставлю маму с братом волноваться — тогда я не готова так рисковать…

— Отказываешься от счастья ради выдуманных страхов?

— Они вполне обоснованы.

— Да херня всё это! В тебя скорее молния попадёт, чем ты вновь совершишь глупость шестилетней давности.

— Ты этого не знаешь.

— Ты тоже ни хрена не знаешь, Машенька. Я понимаю, что тебя гложет чувство вины. Тебе страшно, неуютно, тревожно. Впереди неизвестность, которая пугает до жути. Думаю, тебе просто удобно находить сотни отговорок, чтобы не быть со мной. И свободу терять не хочешь, и в пятнадцатилетнюю идиотку превратиться боишься, и за родных переживаешь, и я тебя совсем не знаю и поэтому разочаруюсь, и зависимой ты вдруг станешь. В одну причину я готов поверить, даже в две, но ты уже путаешься в показаниях. Машунь, ты просто трусиха.

— Я не… — она запинается, поджимает губы и пронзает меня разъярённым взглядом.

Резко поднимается, откидывает простыню и выбегает из комнаты.

Нахожу её на кухне. Судорожно одевается, сопит от возмущения. Хватаю Машу за локоть, когда она чуть не падает, запутавшись в джинсах.

— Да я тебе душу открыла, по полочкам всё разложила, а ты ничего не понял! Обесценил мои признания! — яростно отталкивает меня. — Иди ты в жопу, Максимка! Я ухожу!

— Конечно, сбежать же проще, — с трудом играю роль бессердечного скота. Так надо.

Маша не знает, что ответить, раздраженно топает ногой и снова толкает меня.

— Давай, Машунь, уходи. Не нужно принимать сложное решение, рисковать и бросаться в омут с головой. Можно же просто сбежать. Идеальный вариант для жалких трусих.

Новый толчок в плечо, россыпь ударов в грудь.

Маша надевает футболку, берёт сумочку, обувается, дрожащими руками открывает дверной замок.

Неужели ошибся?

Бросает на меня прощальный взгляд. Стою, сложив руки на груди, и насмешливо улыбаюсь.

Она убегает, громко захлопнув за собой дверь.

Целую минуту я нахожусь в аду. Кажется, сдохну от боли, раздирающей внутренности. Как дурак, смотрю вперёд и на что-то надеюсь.

Дверь открывается. Маша влетает в квартиру, растрёпанная и дикая, набрасывается на меня с поцелуями, шепчет исступлённо:

— Ты прав, ты во всём прав… Я готова рискнуть.