Глава 33

Макс

Когда Маша сказала, что не хочет жить со мной, я разозлился до темноты в глазах. И так неделю терпел, ни разу ничем не попрекал, хотя её постоянные уходы после секса дико вымораживали. Как будто ей со мной скучно или некомфортно.

Оказалось, ей просто нужна свобода. И отдельная квартира. К тому же она в ближайшее время не собирается ко мне переезжать. А готов ли я ждать месяцы и, возможно, годы? Не знал, ничего не знал. На эмоциях хотел оборвать отношения, но Маша меня поцеловала. Злость куда-то улетучилась, я не мог с ней расстаться. Как можно бросить человека, без которого уже не представляешь дальнейшую жизнь?

А потом этот замогильный саундтрек всё испортил. Я поставил его только на один номер — номер лечащего врача моей матери. Если доктор так поздно звонил, значит, случилось либо что-то хорошее, либо ожидаемо-хреновое.

Принял вызов, ушёл в другую комнату, чтобы Маша ничего не узнала.

— Слушаю, — прикрыл глаза, надеясь на чудо, и одновременно понимал, что я не в сказке нахожусь и ничего хорошего этот звонок не сулит.

— Максим Александрович, извините, что беспокою вас так поздно. Но это срочно. С прискорбием должен сообщить, что ваша мать скончалась.

— Когда это случилось? — зачем-то спросил, хотя какое это имело значение?

— Полчаса назад. Вы же понимаете, что прогноз был неутешительным. Всё ожидаемо.

— Да, ожидаемо, — глухо повторил за ним.

— Максим Александрович, нужно ваше присутствие. Сами понимаете, — замялся доктор, а я его люто возненавидел в тот момент

— Я понял… Скоро буду, — пробормотал в трубку и отключился.

В ушах противно звенело, а мир потускнел в одно мгновение. Где-то там была прежняя жизнь с нелепой надеждой, но один звонок всё изменил. У меня больше нет родителей. Отца я никогда не любил, но мама… мама была мне дорога, я несколько месяцев готовился к худшему, но всё равно уповал на чудо.

Все части тела словно окаменели, сердце заныло так сильно, что хотелось завыть волком. Я вернулся в кухню, попросил Машу уйти. Она растерялась. Я не помню, что говорил ей, но, видимо, был настолько убедительным, что она ушла. Если бы осталась, я бы свихнулся. Никогда не умел выражать горе при посторонних, сочувствующие взгляды лишь усугубляли боль, а не помогали с ней смириться. Я не привык жаловаться, для меня одиночество — лучший способ пережить потерю.

Дверь захлопнулась, и я остался в желанной тишине.

И почему смерть матери так сильно меня пошатнула? Ничего же удивительного, после шести месяцев комы мало кто приходит в сознание. Врачи часто об этом твердили, я им верил, но, встретив Машу, почему-то начал надеяться на лучшее. Ведь бывает так, что даже после нескольких лет пострадавшие выходят из комы и возвращаются к нормальной жизни. Почему бы маме не попасть в их число? Она освободилась от мужа, который никогда её не ценил, начала познавать вкус свободы, а через год попала в аварию. Таксист не справился с управлением, черепно-мозговая травма, кома.

Чтобы не упиваться болью в темноте пустой квартиры, я купил билет на ближайший автобус и уже утром был в родном городе. Разговоры с врачом, подписание каких-то бумажек, звонки в службу ритуальных услуг, слёзы соседки, с которой мама подружилась после смерти отца.

Дом, где я когда-то жил, выглядел ужасно. Не удивительно, он шесть месяцев пустовал. Я вызвал уборщиц, чтобы они срочно навели порядок. Сфотографировал все комнаты и разместил в интернете объявление о продаже дома. Цену поставил минимальную, желая как можно быстрее избавиться от ненавистного жилья.

Купил виски в ближайшем магазине, вспомнил о Маше и написал ей, чтобы не волновалась за меня. Она, наверное, места себе не находит, но в тот момент мне было плевать. Нужно подождать два-три дня, и я смирюсь с произошедшим. А пока алкоголь залечит раны.

Следующий день был тошнотворно-мерзким и тёмным. Похороны, кладбище, поминки. Пьяные люди с мутными взглядами. Как только всё закончилось, я уехал из города. Вернулся в свою квартиру, снова и снова пытался осознать, что мамы больше нет.

Вздрогнул, когда позвонили в дверь. Не ожидал увидеть Машу. Перепуганная, хрупкая, с дрожащими губами, она пыталась до меня достучаться, но я зацепился за какую-то фразу и, чтобы поскорее остаться в одиночестве, предложил разойтись. Потом бы я всё исправил, но в тот момент я ещё не был готов к присутствию второго человека рядом со мной. Боялся, что расклеюсь, если расскажу о маме, и тогда боль усилится.

Маша ушла, полоснув меня на прощание гордым взглядом. Я продолжал упиваться одиночеством. Пил виски со льдом, просматривал детские фотоальбомы, которые стащил из дома. Разбирал прошлое на мелкие части, чтобы лучше понять себя.

Постепенно становилось легче. Всё же у меня было полгода, чтобы подготовиться к смерти родного человека. Боль сдавила грудную клетку из-за усилившейся в последнее время надежды, а не из-за самого факта потери. Когда мама впала в кому, было куда больнее. Ведь тогда, по сути, она и покинула этот мир. Я продолжал её навещать два-три раза в месяц, но видел лишь пустую оболочку без малейших проблесков сознания.

Обыденная жизнь помогает справиться с утратой. Поэтому я и пошёл в университет, когда Аркадий Леонидович позвонил мне и начал орать из-за какого-то пустяка. И Машу заметил у лифта. Она была такая красивая и грустная, с таким отчаянием смотрела на меня, что я вдохнуть нормально не мог. Чувство вины сплющило грудную клетку, горло сдавило удушающим спазмом. Я с трудом кивнул ей и отвернулся. Хотел подойти, но чувствовал, что пока не готов.

Ночью снова смотрел её стрим. На третий день почти оправился. Мой старый, не один раз проверенный метод сработал: несколько суток наедине с собой, крепкий алкоголь плюс тщательный самоанализ — и мир снова вернулся в прежнюю колею, а боль из острой превратилась в ноющую и вполне терпимую.

Когда увидел Машу на кафедре, еле сдержался, чтобы не обнять её на глазах у Аркадия Леонидовича. Решил не пороть горячку, а поговорить с ней в нормальной обстановке. Мне безумно её не хватало. Зря я так поступил. Нужно было нормально объяснить, почему мне необходимо одиночество. А я порол какую-то чушь, зачем-то предложил расстаться, хотя жизни без неё не представлял. И уже не важно, что Маша не хотела ко мне переезжать. Если ей нужно время — я подожду. Лишь бы не потерять её вот так глупо и опрометчиво.

После разговора с Аркадием поехал к ней домой. Ждал около двух часов, сидя на качелях во дворе. Успел сто раз прокрутить в голове предстоящий разговор, а её всё не было. Вдруг не простит? Маша гордая, импульсивная, свободолюбивая, не факт, что она захочет ко мне вернуться.

И вот тогда, прислонившись к стенке дома, вспоминая первую неделю наших отношений, я вдруг понял, что люблю её. Озарение резко шибануло по голове, и мир снова засиял яркими красками. Циник-одиночка встретил свою вторую половинку. Никогда бы не поверил, что превращусь в сопливого романтика.

А когда Маша наконец пришла, по её глазам я сразу понял, что она меня простила. И впервые захотелось разделить с кем-то не только радость, но и горе. Поэтому рассказал ей всю правду о матери. И почувствовал внутреннюю свободу, когда перестал скрывать непростую часть своего прошлого.

Когда я замолкаю, Маша не произносит пресные слова поддержки, не ахает и не вздыхает горестно, склонив голову набок. Она молча подходит ко мне, крепко обнимает и шепчет:

— Спасибо, что поделился.

Я закрываю глаза, наслаждаясь моментом полного единения. Это интимнее, чем секс. Важнее общих интересов или совместного проживания. Между нами не осталось секретов. И мы окончательно приняли друг друга такими, какие мы есть. Неидеальные, опрометчивые, странные.

— Я люблю тебя, — срывающимся голосом произносит Маша.

Смотрю на неё, не веря своему счастью. Янтарные глаза лучатся теплом и доверием.

— И я люблю тебя, Машунь, — признаюсь в ответ.

Она улыбается, смахивает выступившие слёзы и жадно меня целует.