Глава 43. Обитель зла

Антон. Светлый умный мальчик. Пластический хирург. Практически святой – во всяком случае, матери детей с «волчьей пастью» или «заячьей губой» готовы были на него молиться.. Операции детям он делал бесплатно. И очень просил не афишировать. У него в квартире были мешки яблок, картошки, вышитые скатерти, старинные иконы, мороженая рыба, персидские котята, глиняные свистульки, самодельные игрушки и горы прочей дребедени. Он потом носился с выпученными глазами, пристраивая всё это барахло. Его благодарили чем могли, чем были богаты – как бабушек-знахарок и прочих шарлатанов. Он хранил разве что детские рисунки. Иногда ему присылали приглашения на выступления деток, почти всегда – фотографии с празднований дней рождения. В такие дни у него светились глаза.

В других кругах его ценили не меньше, а уж оценивали куда как дороже. Операция у самого Антона Гольцберга многого стоила, наверное, потому, что своим пациенткам он говорил – мне плевать, что вы хотите, я сделаю так, как считаю нужным. Он мог создать из обычной женщины королеву красоты лишь слегка изменив разрез глаз или форму носа. А мог полностью перекроить лицо – это уж как повезет. Неудач у него в этой сфере медицины, пожалуй, не было. Операцию он делал только один раз. Если женщина приходила второй раз, то заносилась Антоном в список психически не уравновешенных особ и более пред его светлые очи не допускалась. Единственное исключение он сделал для молодой девушки, сильно обгоревшей на пожаре. Девочка была деревенская, вытаскивала братьев из горящего дома. Врачи, надо признать, сделали все возможное, максимально восстановив ей зрение, да и просто спасли ей жизнь. Абсолютно бесплатно. Ей не повезло – вспыхнули волосы и одеяло, которым она закрывала голову, сильно обгорели лицо и кисти рук. Зато она вытащила из огня четверых мальчишек и кошку. Антон прочитал об этой истории в газете и взялся вернуть девушке молодость и красоту. Девятнадцать пластических операций и полтора года реабилитации не сделали её красавицей с обложки журнала. Антон просто сделал её такой же, какой она была до. Разве что веснушки не вернулись. Обычная деревенская девочка шестнадцати лет, с обычными волосами цвета «мышиный хвост», курносая, глазастая – как сотни других старшеклассниц. Кто-то укорял Антона, что он не сделал ей красоту, кто-то соглашался, что так правильно, но все сходились в одном – он совершил чудо. Реабилитацию и медикаменты оплачивал Сергей. Мы были уверены, что у них с Антоном сложится любовь, но что-то не заладилось.

Антону в сентябре должно было исполниться 33 года. В хирургии он с восемнадцати лет – подрабатывал ассистентом хирурга во время учебы. Ну как сказать – учебы… Отец его сделал все, лишь бы поддержать свое единственное сокровище. Антон закончил медицинский экстерном, посещая не столько лекции, сколько операционные. Учился всему на практике, первая практика в двадцать один, самостоятельная операция – в двадцать три. К юбилею – четверти века – отец подарил ему собственную клинику. Лишь бы его чадо снова не подсело на наркотики… Конечно, он был необычным человеком. Есть такие люди, для которых промедление смерти подобно. Он был как юла – все время в движении, спал по пять часов в сутки, работал без продыха. За десять лет он совершил операций больше, чем иной хирург в сельской больнице за всю свою жизнь. У него было три секретарши одновременно – одна не выдерживала его темпа. Хирургия была его страсть, его бог, его жизнь, без неё он не мог даже и дышать. И попав сюда, в этот мир, он остался словно без половины сердца. Он здесь не выживет… Можно ли его судить теперь, что он предпочел жизнь смерти?

Можно, черт подери! Я не для того его из тьмы вытаскивала, чтобы он тут со всякой дрянью якшался.

Неожиданно мне в голову пришла странная мысль. А не дура ли я? Я, Водящая Души? Я, опытный психолог? А ведь у Антона весьма гибкая совесть. Может ли человек, полтора года убивший на восстановление лица неизвестной ему девушки, бесплатно оперировавший детишек и нередко посылавший в задницу известных звезд эстрады, хладнокровно простить убийство людей, которых он называл друзьями? Мог ли он кивнуть головой и сказать – да, я буду помогать тебе, о темный властелин? Медицина для него лишь средство – пища для безумного демона, сидящего внутри и требующего: дай, дай, дай! Он – отражение безумного Аарона, который вместо того, чтобы сидеть в своем лесу, как все нормальные эльфы, носится по степям, выискивая сирых и убогих.

Потому что, как сказал Аарон – незамкнутый цикл энергии. Насколько же велика вероятность того, что Антон играет в разведчика Штирлица, он же М. Исаев, он же В. Тихонов? С теорией вероятности проблем у меня не было. Высшую математику преподавали в мое время всем, а не только математикам. Я не могла зачастую решить задачи с интегралами или производными, да что там – логарифмы и степенные функции были моим кошмаром, но теорию вероятности я полюбила всей душой. Так вот, по моим приблизительным подсчетам, вероятность того, что черный шар А внутри является белым шаром Ш, достигала 95%. Глупо, конечно, но я сразу успокоилась.

– О чем же вы задумались, госпожа Галла? – поинтересовался хозяин, которому, по-видимому, наскучил мой печальный взор.

– О теории вероятности, – честно сказала я.

– Вот как? – приподнял брови старый фашист. Он вообще виртуозно играл бровями.

– О да, – начала фантазировать я, пытаясь справится с легким головокружением. – Вот сколько Вам лет?

– Больше тысячи, – заинтересовался старик. – А что?

– А сколько у вас детей?

– Живых или в принципе?

– Всяких, живых, мертвых, законных, незаконных.

– Тех, о ком я знаю – трое.

– У них есть дети?

– У всех. Дочь подарила мне одного внука, а сыновья – каждый по два.

– Тысяча лет, – протянула я. – А сколько детей у ваших внуков? А у ваших правнуков? Сколько у вас потомков? Каково вероятность, что вы не являетесь моим дальним предком? Или, правильней сказать, какова вероятность того, что я ваша пра-пра-пра… ну и так далее?

– А какое это имеет значение? – удивился старик. – С момента рождения моей младшей внучки я не слежу за своими потомками. Это чересчур утомительно.

– Утомительней, чем завоевание мира? – мягко упрекнула его я. – Вам не понять. Для всех нас, выросших в детском доме, семья – это святое. Семья, дети – это единственное, за что стоит держаться. Это то, что останется после нас.

– Это философия людей, живущих столь мало, что не успевают перерасти низменные инстинкты, – пожал плечами фашист. – Естественный инстинкт продолжения рода. Примерно, как есть, спать и ходить в туалет. Эльфы выше этого. Они самодостаточны. Я исполнил свой долг перед сообществом, и на этом точка. Впрочем, женщины видят в материнстве какую-то особую миссию, и я даже не буду пытаться их понять.

– Тем не менее, вы не отказываете себе в пище и в питье, и в прочих удовольствиях,– заметила я.

– Ха-ха, – рассмеялся дед. – Не путай удовольствие обладанием женским телом и женской душой и заинтересованность в продолжении рода. Это совершенно разные вещи. Видит Бог, я никогда не считал аскетизм добродетелью. У меня было много разных женщин. Знаешь, какое самое большое удовольствие в жизни? Нет, не завладеть женским телом. Овладеть её душой, стать её идолом, её кумиром, её богом – вот самый большой восторг! Чтобы непокорная целовала мне ноги, а кроткая топала ногами от ревности. Чтобы любящая дочь отрекалась от родителей, а служительница Бога поджигала святой храм.

Я потерла виски. Этот дед был сумасшедшим.

– Почитайте Достоевского, – посоветовала я. – Вам понравится. Честно-честно.

– Кто это?

– Писатель такой, русский. Жаль, что у вас нет к нему доступа. Впрочем, специально для вас я бы порекомендовала «Майн Камф». У вас ведь еще нет газовых камер?

Голова болела страшно. У меня в этом мире ни разу не болела голова.

– Для меня удовольствие поговорить с женщиной, у которой столь замечательное образование. Лет двести назад я бы с радостью обсудил с вами литературу, но увы – годы берут свое. Впрочем, я, возможно, верну утраченное…

– Именно поэтому я бы проверила генеалогию, – кивнула я. – На предмет родственных связей.

Он расхохотался, запрокинув голову назад.

– Воистину, я счастлив, что не предложил цену за вашу голову отдельно от тела, – заявил он. – Хотя меня не раз посещала подобная мысль.

– Я думаю, что эта светлая мысль не раз посетит вас в будущем, – кивнула я. – А вы не находите, что моя комната довольно тесна для двоих? Может быть, вы покажете мне ваши владения?

– Совершенно забыл о вежливости, – сокрушенно вздохнул фашист. – Позвольте же, мадмуазель, пригласить вас на экскурсию по моему скромному дому!

Непринужденно болтая, мы прошлись по его дому. Действительно, довольно скромному. Впрочем, домом это было назвать сложно. Скорее, это было жилище пещерного человека.

– Некогда здесь были гномьи шахты, – просвещал меня хозяин. – В нескольких комнатках жили сами гномы, там сейчас у меня гостевые апартаменты и кабинеты, в большом зале ранее была столовая. У гномов был замечательно организован быт – тут остались и лифты, и система водопровода, и благоустроенная кухня, и освещение, и вентиляция. Однако дальше центральной части даже эльф может заблудиться – коридоры очень запутаны.

Стены этой обители были отполированы до блеска, часто попадались барельефы со сценками из гномьей жизни, полы выложены из гранитных плит разных цветов. В нишах на стенах были закреплены круглые светильники, дающие ровный холодный свет.

– Там, где раньше были складские помещения, нынче логово оборотней, – рассказывал старик. – К сожалению, здесь невозможно долгое время содержать лошадей, зато для грызлей здесь дом родной. Говорят, что эльфы не могут жить вдали от природы, и знаете, действительно, иногда тяжело. Поэтому, конечно, у меня не один дом.

– А гномы куда делись?

– Гномы? О, они давно покинули здешние места… Говорят, тут был какой-то мор, и они с радостью продали эти шахты Трибуналу. О, нет, не смотрите на меня с укоризной! Я к этому не имею никакого отношения! Это случилось даже до моего рождения! Долгое время здесь было пусто, но лет триста назад я нашел купчую в архиве и вот, пожалуйста – замечательное темное местечко для темных делишек, хе-хе!

– Значит, все здесь принадлежит Трибуналу?

Старик даже остановился от возмущения.

– Трибуналу?! – воскликнул он. – Как бы ни так! Это все только моё.

– А мне показалось, что катакомбы выкупил Трибунал, – заметила я.

– Попробуйте это доказать, – ухмыльнулся старик.

– Ага, – глубокомысленно наморщила я лоб. – Сдается мне, купчая сгорела в некстати приключившемся пожаре.

– Помилуйте, барышня, какая купчая? О чем вы говорите!

Я закусила губу. Какой милый старичок.

– А какую должность занимает нынче мой нежный друг Антон?

– О! Нежный друг! – восхитился старик. – В воздухе запахло пикантной историей?

– Отнюдь, – охладила я его пыл. – Он мне сын. Духовный сын, я имею в виду.

– А вы не слишком молоды для такого взрослого сына, душа моя?

– Считайте, что я усыновила его в зрелом возрасте…

– Какой же вы еще ребенок, – улыбнулся старик. – Я все время забываю, что вы совсем еще дитя. Сколько вам лет? Сорок? Пятьдесят?

– Понятия не имею, – пожала плечами я. – И потом, женщинам таких вопросов не задают. Так что Антон?

– Антонио? Антонио – замечательный врач. В моем положении целители не очень-то помогают. Некоторый диссонанс энергий. Приходится рассчитывать на технологию. Вот, к примеру, контактные линзы – великолепная вещь! Или краска для волос. Или, в конце концов, протезирование зубов!

– Контактные линзы? Здесь? – изумилась я. – Откуда?

– Секретная информация, – весело ответил старик.