Глава 14

Эва

В отличие от меня, он будто успевает принять лошадиную дозу транквилизаторов. Если моё сердце заходится бешеным ритмом, стучит в грудине, норовя вот-вот проломить её и выпрыгнуть наружу, то Кай каким-то странным недоразумением судьбы, наоборот, внезапно совершенно спокоен.

– Помнишь? Я дал тебе слово, что ничего плохого с тобой не случится, – шепчет в обманчивом обещании. – Забудь. Это была одноразовая акция моей щедрости. Закончилось. И да, сопротивляйся, моя хорошая девочка, – выносит хладнокровным вердиктом. – Такому больному ублюдку, как я, – зеркалит мои же сказанные в запале слова, – это обязательно понравится.

Его дыхание на моей коже – ровное, медленное, пусть и тяжёлое. Голос, раздающийся над самым ухом – тихий, плавный, тягучий. Всё это пугает куда сильнее, нежели всё то, что он произносит. Я малодушно зажмуриваюсь, вся сжимаюсь, в меру возможного, и жду самого худшего. Чего ещё ожидать от того, кто полностью владеет ситуацией? Я фактически распята под ним, абсолютно беспомощна. Он нависает сверху, придавливает своим весом, прижимается вплотную. Исходящий от него жар сочится даже сквозь одежду. Его одежду. От того собственная нагота ощущается лишь куда острей. Я почти тону в захлёстнувшем чувстве собственной уязвимости. И совершенно точно не готова к тому моменту, когда его губы задевают мою шею, оставляя невесомый влажный след. Нежный. Неспешный. Ласковый. Порочный. Почти поцелуй – он же мой вынесенный приговор.

– Ещё два дня назад мне пришлось отказаться от тебя. Но в итоге ты сама ко мне пришла, – продолжает рассказывать мужчина, временно притормозив, и лишь для того, чтобы оставить ещё один поцелуй, на этот раз на стыке моего надплечья. – Сама предложила себя в качестве расплаты. Сама всё изменила. Развязала мне руки, вложила все козыри, – напоминает и об этом, сдвинувшись чуть ниже, оставляя новый влажный след на моей коже и вместе с ним что-то куда более весомое – в душе. – Поверь, я не упущу ни одного мгновения, воспользуюсь каждым сполна, ангелочек. Буду наслаждаться тобой. Очень-очень долго… – откровенно дразнит, а может снова обещает, – тебе тоже понравится. Со временем.

Целует снова. И снова. Ещё. И ещё. Кажется, не собирается оставить без внимания ни дюйма моего тела. Я быстро теряю счёт. Поцелуям. Прикосновениям. Времени. Раз за разом кусаю свои губы. Вновь и вновь. Изо всех сил цепляюсь за пленительные путы над головой, будто они – тот самый якорь, что не позволит заплутать в разбушевавшихся ощущениях. Отчаянно мечтаю, чтобы он прекратил. Но он не прекращает. Даже после того, как я наступаю собственной гордости на горло и тихонечко прошу:

– Кай…

Должно быть, мне стоит быть намного громче. Не только по имени позвать. Ещё что-нибудь сказать. И я, честно пытаюсь. Но вряд ли выходит достаточно красноречиво. Ответ – куда неотвратимее и ярче. Им становится ещё один обжигающий мой разум след. Уже не целует: бесстыдно облизывает, задевает языком бешено толкающийся в вене пульс, смещается ниже, ласкает ключицы. Ведёт одному ему известный по моему телу узор. Он откликается адовой дрожью по моей коже, пробирается намного глубже, въедается в нутро. Я стараюсь дышать ровнее, борюсь с желанием поддаться. Надолго ли? Не уверена, насколько хватит моих сил. Стоит его пальцам сомкнуться на моей груди, сжать соски чуточку сильнее, накрыть своим умелым ртом, и я опять кусаю губы, чтоб перебить очередное пронзающее чувство. Это всё совершенно неправильно, неприемлемо и аморально. Как тысяча грехов – их воплощение в нём одном. И да, я падаю и пропадаю в этой нечестивой бездне. Если в голове и существует хоть что-либо отдалённо разумное, то не после того, как его поцелуи опускаются всё ниже и ниже, к моим бёдрам, а потом и вовсе – между моих ног.

– Ох…

Не имею ни малейшего понятия, с каких пор умею и хочу выгибаться настолько глубоко и резко. Меня почти ломает, швыряет навстречу этому абсолютному безумству, настолько восхитительно чувствует всё. Представить не могу, насколько же там охрененно влажно. Не контролирую. Ни себя. Ни то, что происходит. Весь мир – не важен. Теряю память. В моих глазах темно. Я задыхаюсь. И, кажется, собираюсь, придушить его самого. Столь плотно прижимаются к нему мои колени, а мне самой до одури лишь хочется ещё и ещё. Но то – я. Не он. Кай совершенно точно знает, что со мной вытворяет. Совсем не прекращает. Ловит. Фиксирует. Возвращает обратно. Давит на низ живота. Вжимает меня ягодицами в матрас. На контрасте нежно гладит мои бёдра. Раскрывает. Опять целует. И слегка прикусывает. В считанные мгновения усиливает моё помешательство тысячекратно.

Всего один толчок в меня его пальцев. Оргазм накрывает шквалом. Погребает. Вышвыривает в альтернативную реальность. До судорог в лодыжках. До онемения. И глухоты.

И всё, нет больше меня…

Лишь чистая эйфория.

В ней до того прекрасно и легко, что, пожалуй, я тут и останусь…

Кай

Плеск морской волны, шум работающей техники и монотонный доклад стоящего за спиной управляющего зоной портовой разгрузки – всё перемешивается в моей голове, превращаясь в кучу дерьма, которое пытаюсь разгрести весь день, но пока удаётся откровенно паршиво. Вероятно, пятая порция водки была лишней. А может просто не стоило прикасаться к девчонке и дать ей время немного свыкнуться с новыми обстоятельствами в её жизни. С моим присутствием в ней свыкнуться. Хотя, кому я вру? Даже ощущая себя последним ублюдком, каким она меня называет этим утром, я всё равно ловлю чистейший безоговорочный кайф от малейшей её реакции, стоит дотронуться, в голодном желании проделать с ней все те порождённые моим извращённым разумом номера, что жрут мой мозг при виде её грешно алых губ. Не могу остановиться. Торможу себя, насколько хватает выдержки. И всё равно слетаю с катушек. Если прошедшей ночью, после того, как осознаю – кто она, всего лишь пытаюсь понять, насколько же Эва искусна по части обмана и как далеко готова зайти в этой игре, то всё, что после…

Неумелая. Даже самая дешёвая уличная шлюха, и та сосёт с куда большим рвением и энтузиазмом.

И ведь всё равно чуть не спустил в первую же секунду, как какой-нибудь зелёный мальчишка, впервые вставивший девице…

Даже акушерку позвал, чтоб удостовериться. У самого… духа не хватило. Не после того, как она на протяжении целого часа рыдала под звуки включенной воды в душевой. И ведь не должна меня задевать вся эта муть с женской логикой, но будто в грудине раскалённая арматурина засела, так запекло внутри.

Оставил в покое. Чтоб в себя пришла.

Если б не выбесила потом, может и тогда бы сдержался.

Что я там про искусство обмана вещал?

Пытался понять, насколько же она хороша в этом, а в итоге обманулся сам. Каждым взглядом и жестом. И теперь, как лишнее подтверждение её оскорблениям, чувствую себя полнейшим ничтожеством, столь грязно и низко поступившим с той, кто абсолютно беззащитна передо мной. Хотя последнее – явное преувеличение. Одна эта её существующая грёбанная уязвимость ставит самого на колени. И похрен что по факту, это она сама передо мной в такой позе в реальности. Херня полная. Не бывает, чтоб зависеть от кого-либо настолько сильно. Что опомниться не успел, а уже за потроха на крюк для освежевания подвешен, трепыхайся сколько угодно, не соскочить. Если бы взяла тот скальпель, что сжимала в своих красивых тонких пальчиках, и всадила бы мне в грудину, наверняка было бы не столь невыносимо, чем просто смотреть на неё. Смотреть и знать, что в зелёных глазах будет жить лишь чистая ненависть. За всё то, что сделал. И сделаю.

В конце концов, когда человек собирается сожрать кусок отборного стейка, он его берёт, жарит и проглатывает, ему не интересна история коровы.

Вот и появившийся Адем оказывается того же мнения:

– Ты проявляешь слабость, – выдаёт без лишних прелюдий, остановившись сбоку, чуть левее, складывая руки на перила ограждения балкона. – А когда человек проявляется слабость, по ней бьют. И ломают. Сам знаешь. Не мне тебя учить, – вздыхает тоскливо, едва я сосредотачиваю на нём своё внимание.

Тот, кто до его появления накидывает мне информацию о текущем положении дел в этой части бизнеса, что мы отжали у Вайса, куда-то девается. То ли Адем от него избавляется, то ли сам линяет, поняв, что я его не слушаю, то ли заканчивает и потому сваливает, хрен его знает. Как вспоминаю, так и забываю.

– Ты сломаешься, если продолжишь в том же духе. Завязывай страдать хернёй, – продолжает Адем. – Не становись своим врагом. Ты же не Рейнард Вайс. Не твори такую дичь. Отпусти девчонку. Или прикончи.

Всё бы ничего, если бы не последнее.

– Она будет жить.

В моих словах куда больше враждебности, нежели собираюсь вложить, а шаг в сторону кровного брата выглядит, скорее, как предупреждение и призыв ему заткнуться, нежели готовность продолжать разговор в том же направлении. И я, и он – оба слишком хорошо знаем это, чтобы спорить дальше. Но то мы.

– Да кто ж сомневается? – доносится самодовольным от присоединившегося Айзека. – Недолго. И паршиво. Если учесть твою компанию. Но будет. Ты это имел ввиду? Всё же такие нежные цветочки, как твоя хорошая девочка Эва, в неволе не цветут, очень быстро вянут, засыхают и гибнут. Сами по себе. Тогда и убивать не придётся. Сама загнётся.

Невольно морщусь, будто он мне тухлую рыбину под нос подсовывает, а не свои выводы делает. Прав ведь. Вот и молчу. Хотя кто бы знал, чего мне это стоит. Всё же тяжело молчать, когда зверь внутри не замолкает. И словно мало того – не просто не замолкает, нашёптывая на каждое его слово десятки своих в противовес, толкает на самые дебильные поступки, какие я только мог бы сотворить. Например, в мозгах вспыхивает слишком лютое желание свернуть шею болтливому Айзеку, чтоб уж наверняка прикусил свой длинный язык. Он всегда таким был, и для меня это совсем не новость, но именно здесь и сейчас эта особенность вдруг начинает дичайше раздражать. Вкупе с тем, что именно его задачей было проследить и проверить девчонку, а он так сильно по итогу напортачил… Хорошо, как и Адем, Айзек быстро проникается видом моей перекошенной физиономии, возвращается к изначальной причине того, зачем мы все тут собираемся.

– А если серьёзно, – проговаривает Айзек, в отличие от того же меня или Адема, которые проводят тут полдня, только приехавший в портовую зону. – Вайс готов на любые условия. Можем брать, что хотим, препятствовать не станет, говорит, – обозначает итог своей поездки. – Взамен просит, фактически умоляет лишь об одном. Отдать дочь, – желчно ухмыляется. – То есть, можем хоть сейчас повторить вчерашний сорвавшийся междуусобчик. Его жизнь – в обмен на её жизнь, с нехилым бонусом в придачу из всего, что у него есть.

Хм…

То есть всё-таки не до такой степени ублюдок!

Хотя, какая мне разница?

Тот факт, что он стареет и в нём под занавес костлявой просыпается что-то человеческое, совсем не отменяет его прошлых заслуг. К тому же, все его собранные за жизнь бонусы мы и так присвоили, к концу дня даже документально оформлено будет.

А значит…

– Нет, – отворачиваюсь от братьев, вновь уставившись в линию горизонта.

И без того большую часть ночи провожу в раздумьях, как разгрести всё то, что успеваю натворить, так что никаких сомнений быть не может. Что бы и сколько он ни обещал. Все нужные мне выводы давно сделаны. Остаётся лишь озвучить.

– Пусть пишет повинную. Признается в убийстве моих родителей, – на другие его грехи мне плевать, сам не лучше. – Потом пусть идёт с этой повинной к законникам. У него есть два часа, чтобы сесть за решётку, – выношу свой вердикт.

У обоих собеседников явно челюсть отвисает от такой проявленной милости. Не смотрю на них, но так и чую, как они буравят недоумёнными взглядами мою спину. Повисшее следом молчание – лишнее подтверждение их реакции. Проходит не меньше минуты, прежде чем разговор возобновляется:

– И тогда ты девчонку отпустишь? – вздыхает Адем.

– Разумеется, – встречно ухмыляюсь я. – Нет.

Кислая физиономия стоящего поблизости становится ещё более кислой и угрюмой.

– С одной стороны, разумно, – комментирует Адем. – За колючкой у него будет куда меньше шансов предпринять что-либо, чтобы забрать дочь самому, когда придёт в себя, поднимется с колен и встанет на ноги, – протягивает задумчиво. – Но с другой…

Замолкает. Не договаривает.

– С другой – такому, как Вайс и небо в клетку не помеха, – подхватывает Айзек. – И никакой расплаты ты этим не добьёшься. Усложнишь всё. Но не добьёшься. Врагов у нас лишь знатно прибавится. И головоломка станет масштабнее.

Не сказать, что и в этом он не прав…

– Да, сперва план был другой. Но мне так даже больше нравится. Чем отправить ублюдка в ад, устрою чистилище ему здесь, наяву. Будет спать и видеть, как избавиться, если, конечно, сможет уснуть. Молиться на это своё избавление будет. Но нихера у него не выйдет. Если не согласны, никого заставлять не стану. И сам справлюсь. Всё-таки каждый из вас подписывался на иное.

Ответом становится недовольное ворчание Айзека и мрачное молчание Адема. Хотя и то длится недолго.

– Пойду, закину весточку, – разворачивается прочь блондин.

Он уходит, а Адем по-прежнему хранит мрачное молчание. Сверлит меня тяжёлым взглядом. И явно не одобряет.

– Что? – не выдерживаю я первым.

– Уж лучше бы ты в самом деле пристрелил. Их обоих.