Глава 27
Эва
Внутри бетонных стен, огороженных высоким забором с колючей проволокой – тяжело и мрачно. Кай сдерживает своё обещание. И даже более чем. В рекордные сроки. Едва ли близится обеденное время следующего дня, а официальное разрешение для меня получено, я действительно могу увидеться с отцом.
И вот я здесь.
В тюрьме…
Тут всё строго. Вооруженные люди с автоматами пристально наблюдают за этим распорядком, в том числе и с вышек по всему периметру. Коридоры одного из зданий, по которым эхом разносится мой чеканный шаг – почти пусты, тянутся длинной вереницей из множества закрытых на засовы железных дверей. В таком месте я впервые и чувствую себя очень неуютно. Слишком уж давит атмосфера. Но я всё равно стойко изображаю видимое безразличие, пока иду рядом с конвоиром, который провожает меня в отдельное помещение – выделенную комнату для встреч с заключёнными. Там он оставляет меня одну. Закрывает. Снаружи. Это тоже отчасти нервирует. Какое-то время я предоставлена сама себе, могу вдоволь разглядеть поставленный здесь пластмассовый стол и два приставленных к нему стула, а больше тут и нет ничего, лишь голые, окрашенные самой обычной краской стены.
Время ожидания растягивается в бесконечность…
И как же я рада, что оно, наконец, заканчивается!
Отец…
Заметно усталый, но всё с той же гордой осанкой. Задерживается в двери, смотрит на меня с отчётливым чувством вины и сожаления. На нём непривычная одежда. Та, что тут носят все заключённые. Наручники. Под его глазами залегают тени, их я тоже замечаю. Но вслух ничего не говорю. Улыбаюсь из всех сил, старательно сдерживая всё плохое, в том числе слёзы, выдающие мою слабость. И просто несусь к нему. Обнимаю.
– Без прямого контакта, – слышится суровое следом.
Делаю вид, что не слышу. Родные ладони, обнимающие в ответ, пусть и не полноценно, в меру ограниченной возможности, греют не только физически, внутри меня словно солнце возрождается. Всё окружающее перестаёт иметь хоть какое-то либо значение. Главное, что я могу его обнять, прижаться, как в детстве. А он рядом. Дышит. Живой. Мой родной и близкий сердцу человек.
– Последнее предупреждение, – доносится снова. – Без прямого контакта, – звучит ещё более сурово, нежели прежде.
Жаль, но приходится подчиниться. Папа сам отстраняется, загораживает меня собой от грозных взглядов тех двоих, что его привели. Держится рядом, хотя больше не прикасается, пока мы идём к столику и стульям, с помощью которых располагаемся, как положено. Конвоиры на этот раз не уходят.
Ну и ладно!
– Как ты? – спрашивает первым делом отец.
Я и сама должна первой спросить у него. Да, пусть это и самый тупейший вопрос из всех возможных. Но что уж там.
– Хорошо, – киваю. – Правда, – подтверждаю, медлю немного, а после добавляю немного тише: – Он правда хорошо ко мне относится, как ни странно, – почти не кривлю душой.
Отец шумно и резко выдыхает. Сжимает свои кулаки, лежащие передо мной на столе. Внимательно вглядывается в моё лицо с подозрительным прищуром. Явно не верит. Но у меня совсем нет времени на то, чтобы заверять его в обратном или же как-то оправдываться. Нам отпущено лишь двадцать минут и я намерена потратить их на то, что куда более первостепенно. А именно…
– Я вытащу тебя отсюда!
Вероятно, звучит немного пафосно и громко. Но я абсолютно уверена в своих словах. У меня есть план. И я уже начала его воплощать в жизнь. Моё обещание – не просто слова. Констатация факта. То, как отреагирует на это Кай… потом разберёмся. Не время для сантиментов. Я не имею ни малейшего права колебаться. Я обязана сидящему напротив человеку минимум жизнью.
Тем обиднее услышать от него:
– Нет, дочка, – качает он головой в отрицании.
Думает, не справлюсь?
Во мне сомневается…
– Что, значит: “Нет”? – возмущаюсь, в порыве эмоций накрываю его руки своими, крепко сдавливаю. – Ты не переживай, я всё продумала! – ручаюсь за свои слова.
Конечно же, если бы я выдала больше подробностей, то наверняка он поддержал бы меня охотнее, одобрил и перестал сомневаться, может быть даже признал мою правоту. Но за моей спиной – двое чужаков, а отпущенных минут всё меньше и меньше.
Ничего, потом сам всё увидит и поймёт.
Скоро…
– Нет, дочка, – опять качает он головой в отрицании. – Ты не понимаешь. Это невозможно, – вздыхает отец.
Округляю глаза. Моё возмущение превращается в неприкрытое негодование.
Да что он заладил одно и то же?
– Ещё как возможно! – выдаю категорично. – Не знаю, какие у вас там были договорённости, но я ни за что не позволю тебе тут находится в угоду чьей-то неугомонной жажде мести! – заявляю, вновь сжимая его руки в своих, пропуская мимо ушей зазвучавшее фоном третье предупреждение за близкий контакт. – И пусть что угодно кто говорит. Я не согласна. Так не будет, – тоже машу головой в отрицании, а к горлу подступает предательский ком вязкой горечи, стоит лишь вспомнить все те гадости, которыми сейчас полощут репутацию нашей семьи, ведь для отца само понятие морального облика всегда было важным, даже представить страшно, каково ему сейчас, тем более среди этих стен, где ему совсем не место. – Ни за что, папа! Я не отступлюсь! Я ведь знаю, ты никогда бы так не поступил. Кай заблуждается. Я уверена, со временем я смогу это до него донести. Просто доверься мне, пожалуйста, – заканчиваю скороговоркой.
Да и то не заканчиваю. Просто он перебивает меня. Тихо. Но властно. Бескомпромиссно. Ударом в самое сердце.
– Нет, ангел, мой. Ты не знаешь. И не понимаешь. Это невозможно. Я подписал явку с повинной. Ничего уже не исправишь. Я останусь здесь. С этим ничего нельзя поделать.
Мне будто здоровенный валун на шею привязывают. И он потихоньку в пропасть катится. Всё дальше и дальше, ближе к краю, верёвка всё туже и туже затягивается, а я не в силах пошевелиться.
– Явку с повинной? – непонимающе переспрашиваю. – Зачем, папа?
Ради меня?!
Ради…
– Но ты ведь не убивал её. Маму Кая. Ведь правда же? Не мог… убить, – скатываюсь до позорного шёпота, ведь говорить становится сложно. – Нет, папа, ты… – опять отрицаю.
В голове никак не укладывается. Горло сдавливает всё туже. Даже дышать получается через раз.
Это всё какой-то бред!
Идиотизм!
Не должно быть так.
Совсем не должно!
Тем больнее увидеть в ответ…
Всего лишь улыбку.
Полную сожаления и вины.
А ещё – раскаяние. В его глазах. Оно настолько явное и глубокое, что невозможно не заметить или забыть, упустить, проигнорировать, не воспринимать всерьёз.
– Ты права, дочка, – шумно сглотнув, заговаривает отец, пока моё сознание мечется в сомнениях. – Я не убивал её. Я не…
Уф!
Несуществующий привязанный валун на моей шее враз исчезает, с губ само собой срывается полное облегчения:
– Конечно, не убивал, ты же совсем не такой, я же тебя знаю, ты не смог бы причинить вреда ни одной женщине!
А он… опять молчит.
Хуже всего то, что глубина увиденного мною ранее раскаяния на родном лице – абсолютная и бескрайняя, утони и захлебнись.
– Не убивал, – повторяет, опускает взгляд, не смотрит больше на меня, лишь на наши сцепленные вместе руки. – Я любил её.
Не убивал…
Любил.
Он…
Любил…
Мать Кая?
Он…
– Бенджамин узнал. Вернулся внезапно. Пришёл в ярость. Он всегда был ревнивым. А тут… Случилась драка. Я… не смог её защитить. А потом… его смерть – мой грех, да. Это правда. На мировую ни один из нас не был настроен, слишком бурлили эмоции, слишком высока была цена, которую мы оба заплатили, – сбивчиво проговаривает он, так и не глядя на меня больше, пока все мои внутренности выворачивает чистейшей болью, в то время, как воображение услужливо подсовывает незавидную картину обозначенного прошлого с перевёрнутыми стульями в давно безликой спальне, где однажды мне доводилось бывать. – Я это сделал. И её жизнь тоже на моей совести. Всё я, дочка. Прости.
Чем дальше он говорит, тем больнее…
Совсем не утихает.
Наоборот, разрастается…
Словно сама преисподняя разверзлась вокруг, открыла для меня свои объятия, полные душераздирающей агонии.
А всё это его прости…
Контрольный мне в голову.
Ведь моя мама умерла в тот же самый день. Никакое не совпадение. И этому может быть лишь два объяснения. Либо Бенджамин Вернер отомстил таким образом моему отцу за свою жену-изменницу. Либо… нет, не верный это вариант.
Другой – куда более жуткий.
И мне невыносимо страшно озвучивать его вслух.
Но я не имею права не спросить.
Я обязана!
– Она знала, да? – выдавливаю из себя. – Мама.
Меня откровенно трясёт. Не могу совладать с собой. Убираю ладони со стола. Сжимаю в кулаки изо всех сил, ищу хоть какую-нибудь точку опоры. Слишком невыносимо это всё. Ещё немного, и кажется, потеряю сознание.
– Она всё узнала. О вас, – повторяю, фактически требую. – О тебе и матери Кая. Да?
И живу ещё всего мгновение. Ровно до последующего:
– Да, – слышится едва различимое, почти беззвучное, от сгорбившегося отца. – Узнала.
Внутри всё погибает. Нет ничего живого во мне больше. Сгорает в объятиях разверзнувшейся вокруг преисподней. Вместе с этим невозможным откровением, за лживость которого я бы всё на свете отдала, лишь бы только не случилось.
Я…
Отшатываюсь. Падаю со стула. Кажется, повреждаю запястье при падении. Не чувствую ничего. Выступившая на коже кровь – смазанное пятно в фоновой череде всего остального. Плевать. От подоспевшего на помощь отца отмахиваюсь.
– Нет! Не прикасайся!
Уворачиваюсь. Едва поднимаюсь на ноги. Правильное направление выбираю не сразу. Врезаюсь в конвоира. Это он разворачивает меня в другую сторону. Не запоминаю, как потом открывается дверь. Все мои мысли истошно вопят и бушуют лишь об одном: моя мать покончила жизнь самоубийством, не выдержала такого предательства, сошла с ума. Сделала. Из-за него. Отец виноват. Во всём.
А я…
Абсолютно бессильна. Ничего не исправишь. Нет никаких вариантов. Не бывает. Невозможно это.
Надо просто…
Ничего не надо.
Всё.
Ухожу…
И пусть не разбираю дороги. Двигаюсь, как на автопилоте. А на самом деле хочется снова упасть. Расшибить себе голову. Только бы не знать, не помнить, не думать, не испытывать ничего из того, что превращает мой мозг в адов пепел, выедающий всё внутри.
На улице ливень…
Косые холодные капли хлещут в лицо, стоит оказаться снаружи. Но едва ли они значимы. Слёз, стекающим по моим щекам – ничуть не меньше. Да и совсем не остужают. Хотя я промокаю до нитки, остановившись за закрывшимися за моей спиной вратами тюрьмы. Просто не могу двигаться дальше. Стою. Жадно хватаю ртом воздух. Мне всё ещё невыносимо больно, и я почти готова молить. Кого угодно. Лишь бы закончилось.
Пожалуйста, пусть закончится…
Кто-нибудь вырвите, моё сердце!
Кай…
Меня ждёт. Вернее, ждал. Там же, у ворот, в своей машине. Все знают, долго ждать он не любит. Вот и выбирается. Идёт. Ко мне. Как очередное знамение в том числе моего бессилия. И напоминания о том, насколько всё ужасно. Непоправимо.
Как он живёт с этим знанием все эти годы?
Ребёнок, нашедший свою мать мёртвой, всю в крови…
А я ещё смела утверждать, что он заблуждается!
Полнейшая идиотка…
Лучше бы он меня тогда действительно придушил.
Тогда бы может, не было бы так больно?
Нам обоим…
Ведь…
Это же не последнее моё заблуждение!
Такое же бестолковое, не менее катастрофическое.
И мне…
– Дай телефон. Он мне нужен. Срочно, – пытаюсь взять себя в руки, едва мужчина оказывается передо мной.
На его лице отражается мрачность. Не из-за моего требования. Видит же, что со мной что-то не так. Озадачивается. Хмурится. Не спешит выполнять мою просьбу. Хотя и тянется в карман пиджака.
– Что случилось? – интересуется.
Вымучиваю из себя подобие улыбки.
Не здесь же?
– Эва… – почти рычит, раз я молчу. – Что случилось, говори!
Хватает за плечо. Встряхивает. Смотрит теперь уже с беспокойством. Он. После всего того, что я делаю. И того, кто я есть. Дочь его врага. Кровного. Того, кто по-настоящему заслуживает расплаты. Самой жестокой. Возможно, в не меньшей валюте. И эта его подаренная в мой самый тёмный час эмоция становится настолько для меня ценна, что молчать уже никак не получается. Как плотину прорывает. Всё, что топило внутри, сносит к хренам.
– Ты был прав, – сознаюсь для начала в этом, забираю его телефон, тыкаю в экран, но он тёмный. – Отец… Он…
Не собираюсь снова рыдать. Но позорно всхлипываю. Само собой высвобождается. А заблокированный экран никак не хочет вспыхивать. Мне бы опомниться, не тупить так нещадно хотя бы в этом, но кажется, условный рефлекс срабатывает куда быстрее, чем растерзанные в клочья мозги, и я продолжаю над этим упорно страдать. И даже после того, как Кай делает весомую скидку на это моё видимое состояние, со вздохом притягивая к себе, помогая с нелёгкой задачей, частично закрывая собой от дождя, после чего ведёт к автомобилю, мой разум всё равно в своеобразном ступоре.
– Мой отец… Он… – повторяюсь, ведь это самое лёгкое из всего. – Он… – всхлипываю заново и тыкаю на сенсор несколько раз заново, набирая по памяти столь нужный и важный сейчас номер. – Он… – резко выдыхаю, с содроганием сердца слушаю последующие гудки. – Он… Всё рассказал. Мне. Всё. Как есть.
На этом вся моя смелость заканчивается. Да и абонент не спешит отвечать. Это тоже тревожит. Не менее страшно поднять голову и взглянуть в глаза остановившемуся у передней пассажирской дверцы. Так и не отпускает. Наоборот. Сдавливает в своих объятиях крепче. И… целует. В макушку.
– Ты не обязана. Сейчас. Позже.
Нет, я обязана!
Ему – так больше всех…
– Твоя мама и мой отец. У них была связь. Твой отец их поймал с поличным. Была ссора. И потом… – не договариваю.
Только теперь смотрю не себе под ноги. Но и не на Кая. В сторону. Туда, откуда внезапно звучит гулкий протяжный сигнал доносящейся сирены. Не сразу обнаруживаю, где её источник, с учётом специфики близ стоящего здания. Не оттуда. От машин, что несутся сюда на повышенной скорости. Их сразу шесть. С отличительными знаками. Полиции. И если тот, кто меня до сих пор обнимает, тоже поворачивает голову, но пока ещё определённо не знает, что будет дальше, то моё сердце вот уже трижды за последние полчаса сходит с ума, начинает колотиться, как бешеное.
Как назло, старший брат Нины так и не отвечает!
Не берёт трубку…
И я наверняка знаю, почему!
Он никогда не берёт, когда проводит “операцию” и на задании…
Да твою ж мать!!!
– Кай, я… – цепляюсь за мужчину, едва понимаю, к чему всё идёт.
Нам нужно уехать!
Сейчас же!
Первое, что приходит мне в голову. Проносится в считанные доли секунды. Жаль, для реальности это всё равно слишком долго.
Да и идея – бредовая!
Визг тормозов слышен даже на фоне вопящих сирен. Все те, кто на них пребывает – вооружены и серьёзно, облачённые в бронежилеты и балаклавы. Их много. Слишком. Как если бы приехали “брать” самого опасного мафиози. Рассредотачиваются чётко и скоро. Оперативно берут в полукольцо, наведя прицелы. Быстро со всех сторон приближаются. А мой голос тонет в жёстком и бескомпромиссном, через громкоговоритель что-то о том, что территория окружена.
Но и на этом – не весь апофеоз моих ошибок…
– Кай… – зову снова.
Он весь будто в камень превращается.
– Не сейчас, – проговаривает сухо.
Отстраняется.
– Сядись в машину. И не выходи из неё, – фактически приказывает. – Ни при каких обстоятельствах. Дождись Айзека.
Его телефон остаётся в моей сомкнутой до судорог ладони. Не нужен он ему. Забывает. Разворачивается. Поднимает руки. Как велит вновь заговоривший голос из динамика. А я… не смею ослушаться. Делаю, как велено. Хотя какая-то часть меня всё равно рвётся воспрепятствовать.
Но что я могу?
Устроить истерику?
Да уж, здоровенные незнакомые шкафы с автоматами и в масках – позабавятся. А Кай – разозлится.
И тогда…
Даже страшно подумать!
Ведь Тео среди них нет.
И трубку он так и не берёт!
Зараза…
Экран тоже тухнет. Гудки замолкают.
Полицейские…
Заканчивают своё дело. Там, под проливным дождём, сквозь который я вижу, как они грубо и бесцеремонно заводят ему руки за спину, цепляют наручники, зачем-то низко склоняют голову, а потом что-то высказывают… долго и дотошно, с расстановкой, пока моё сердце сжимает сожалением, а также очередной виной.
Да, я ведь и в этом виновна.
Я это устроила.
Передав записку с соответствующими инструкциями…
Чтобы вернуть счёт. Восстановить справедливость за отца. Справедливость, которая, как оказывается, и не существует вовсе. Никогда её не было. С самого начала. Только ложь, боль и мрак.
Кай…
Самое худшее, не я одна это осознаю. У меня не остаётся никакой дополнительной возможности всё рассказать ему самой, признаться, объясниться и покаяться. Едва человек в маске и бронежилете заканчивает свою длинную речь, тот, кто закован в наручники, вдруг дёргается. Мне навстречу. Конечно же, ему не удаётся ничего большего. Но даже с такого расстояния между нами я чётко различаю тёмный, пронизывающий, полный предельного осознания и ярости взор.
Ему предъявлено обвинение.
И подкреплено оно…
Мной.
А он меня ни за что не простит!
Иначе не смотрел бы на меня так – с лютым неуёмным бешенством, наполненным даже не обещанием будущей расправы, лишь – колючей ледяной пустотой. Ничего иного ко мне у него не осталось. Даже после того, как его силой уводят, запихивают в машину, на заднее сидение, не перестаёт так смотреть. Автомобиль проносится мимо, и полминуты не проходит.
А я… я остаюсь одна.