Глава 28
Кай
Бетонная клетка четыре на четыре. Три надзирателя с автоматами, как вкопанные, замершие у стены. Два часа ожидания, с тех пор, как меня, подобно нашкодившему мальчишке, забирают прямо с улицы, на глазах той, кто, по всему выходило, именно на такой итог и рассчитывала, а потом везут в укромное место, не чета обычным местам проведения допроса. И вот он… Тот один-единственный, кто решается начать расхлебывать эту кашу.
– Итак, я – старший лейтенант Хорн, – заходит в комнатушку со стрёмной вентиляцией, едва уловимо морщится, поведя носом, полицейский в новенькой униформе. – Начнём?
Ещё бы он не морщился. Не знаю, какого бомжа или алкаша тут держали до моего прибытия, или кого тут недавно прикончили, но воняет похуже, чем в псиной конуре.
– Начнём, раз уж пришёл, старший лейтенант Хорн, – отзываюсь, типа поудобнее откидываясь на стул, к которому меня приковывают те же два часа назад, заведя мои руки за спинку из металлических прутьев, к ним же пристегнув наручникам.
Да, делаю вид, что мне ровно.
Так оно и есть, по сути…
Какой смысл тут перед ними расшаркиваться?
Точно знаю, мои братья меня тут не оставят. И не из таких заварушек мы друг друга вытаскивали за все годы, что вместе.
Если повезёт, и сам справлюсь пораньше…
Тем более, что на мой ответ полицейский нездраво оживлённо усмехается. В его руках – внушительная папка. На меня. А значит, нам есть чем заняться, не просто так повыпендриваться и попытаться опустить меня “с небес на землю” он сюда заявился.
– И что у нас тут… – задумчиво раскрывает коп принесённое с собой, показательно нерасторопно раскладывает передо мной на столе файлы из собранного на меня досье. – М-м… даже и не знаю, с чего начать, – протягивает с предвкушением.
Ухмыляюсь.
И никак иначе не реагирую.
– Все твои предыдущие заслуги, начиная с детдома, думаю, мы оставим на десерт. Для суда. В качестве дополнительных эпизодов, как характеристику твоей заядло-преступной личности. Те, что появились у тебя в последнее время, и так до утра разбирать будем, – хмыкает старший лейтенант Хорн, продолжая разговаривать с самим собой за нас двоих. – Незаконное присвоение внушительного права собственности Вайсов, – вчитывается в какую-то бухгалтерскую бумажку, которая лично мне самому ни о чём не говорит, впервые её вижу, а значит – не моя. – Шантаж. Угроза жизни. Клевета. Причинение вреда жизни и здоровью. Похищение. Эвелин Вайс. Опять причинение вреда жизни и здоровью. Джозефу Хардвигу. И это на глазах-то целого светского общества… – присвистывает, с особой тщательностью раскладывая фоточки с благотворительного вечера.
Ну, да, доломал я этому гадёнышу нос. И руку тоже сломал. Чтоб не тянул их, куда не попадя. Особенно, если то принадлежит мне. Даже если он только в своих грязных мыслишках это ещё собирается сделать. И да, вряд ли меня заботило в тот момент, что папарацци обязательно урвут нужный момент, запечатлеют и снимут всё в самой выгодном для них свете, не забыв потом обязательно подать, что говорится, на “блюдечке с золотой каёмочкой”.
Да и похер…
– Малыш Джо, если и пожаловался в минутку своей слезливой слабости, пока лечился у доктора и хотел к своей мамочке, то потом обязательно передумает, – комментирую, как отражение своих же мыслей. – Что там ещё у тебя было?
Сидящий передо мной не сразу переваривает такое откровение. Презрительно поджимает губы. Переводит взгляд то на фотки жёлтой прессы, то опять на меня.
– Эвелин Вайс? – охотно подсказываю.
И пусть я прежде не собирался перетягивать на себя инициативу в разговоре. Но стоило ему произнести имя той, кто… мать её, провернула за моей спиной такую многоходовку, а я только сейчас о ней начинаю в полной мере догадываться, как эмоции вновь начали бурлить и кипеть.
Вот же…
Сука!!!
На секундочку даже радуюсь тому, что у меня руки затекают давно, их не чувствую толком, слишком уж чешутся и зудят кулаки, пусть то по факту происходит лишь в моём лишь разуме.
В конце концов, мне не привыкать.
Одиночество – плата за право быть собой.
– Эвелин Вайс, – подтверждает полицейский.
Дальше не спешит рассказывать, как и встречные вопросы задавать. Опять на меня пялится. Долго. Упорно.
И да, я совершенно точно знаю, по какой причине…
Понял, ещё когда он только зашёл в эту клетку. Ему даже рот свой открывать не надо было, чтоб до меня дошло, а кусочки пазла, которые я упорно складывал в своей голове последние часы, пока меня везли сюда, а затем я дышал этим смрадом, наконец, начали сходиться в цельную картинку. Сперва в самом деле погрешил на недотёпу Хардвига. За содеянное с ним, дважды, прилюдно. С одной стороны – закономерность. Но не с другой. У того банально мозгов бы не хватило на столь подготовленную масштабную подставу, когда капкан захлопывается наверняка, быстро, чётко, без возможности к вариантам на смену преимущества. И если это сперва меня знатно беспокоило, ведь я в таком случае вполне мог недооценить засранца, то потом… всё становится на свои места.
– Эвелин Вайс, – напоминаю.
Та, в чьих глазах по моим последним воспоминаниям – жгучая вина, тоска, раскаяние и сожаление. После того, как она осознаёт, чья правда – правда, а чья – фуфло полное.
Интересно, поступила бы она со мной точно так же, если бы с самого начала знала хотя бы часть из всего этого?
Когда успела?
Чем и где воспользовалась?
Хотя нет, не интересно…
Потом.
Тут куда занятнее спектакль намечается.
– Эвелин Вайс, – повторяет за мной коп.
Едва ли ему тридцатка. Но выслужиться успевает. Тройка блеклых полос шрамов на его физиономии говорят о том, что далеко не белоручка и не канцелярская крыса, активно выходит в “поля”. Скорее всего, последнее повышение получает совсем недавно, судя по новизне мундира. Явно дотошный, умеет концентрироваться. Внимательный к деталям. Если бы таким ни был, не успел бы за такое короткое время собрать на меня эдакое количество компромата. Существенного, к тому же.
Не без кое-чьей помощи…
– Эвелин Вайс вернулась в город несколько дней назад. В первый же час пребывания здесь попала в аварию, – наконец, выдаёт более полную версию, связанную с именем дочери моего кровного врага. – Пропала почти сразу. Ты её забрал. Тогда. Впервые. Силой увёз. Камера на парковке это зафиксировала.
Впервые, да…
А глубина его познаний начинает резко… утомлять.
Если все городские камеры пересматривал?
Тогда мы тут и правда минимум до утра останемся.
Только о ней разговаривая.
И, раз уж так:
– Ты ведь старший брат Нины? – перебиваю, показательно окидываю взглядом светлую всклоченную шевелюру и отличительные знаки его формы. – Тео, – нарочно сокращаю имя старшего лейтенанта Теодора Хорна, не без удовольствия наблюдая за тем, как он закономерно напрягается. – Эва тебя попросила, – ставлю перед фактом. – Заставить меня отступиться, – дальше не утверждаю, скорее предполагаю, учитывая вживлённую в позвоночник веру к жажде всемирной справедливости той, о ком речь. – Не будет такого. Не трать напрасно свой кислород. Пусть не заканчивается. Живи долго. И спокойно. Без лишнего стресса. Особенно, если то сестры касается.
На неё досье Айзек тоже собрал. Сразу, после того, как опростоволосился с подменой квартиры – как места жительства, где обе упомянутые подружки ночуют вместе, а потом выходит та самая лажа, в которой мы все до сих пор варимся.
Теодор Хорн…
В бешенстве.
– Ты мне угрожаешь? – краснеет, цедит сквозь зубы, прищуривается, а во взгляде – то самое, что и мне самому знакомо не понаслышке. – Ты, мать твою, мне угрожаешь моей сестрой?!
Не один он – взвинченный. Различаю, как шевелятся те трое, что у стены прежде пребывали в режиме безмолвных статуй. В помещении становится заметно теснее. Но что уж там, примерно такой реакции я и ждал, так что совсем неудивительно.
– То есть всё-таки сестра, – соглашаюсь с ним на свой лад, выцепив для себя главным то, что хотел получить, бросаясь такими громкими высказываниями, использую на свою выгоду. – То есть, всё-таки Эвелин Вайс попросила.
И… тишина.
Не сразу, но до него доходит, где он налажал.
А ещё старший лейтенант, называется…
Хотя что уж там, каждый из нас забывает о рамках и собственном статусе, когда дело касается семьи, родных и близких.
Я тоже это помню.
Потому и зашёл с этого угла, не с другого.
На препирания и уловки – никакого желания и времени.
– И что она хочет, поделишься? – продолжаю все свои последующие рассуждения вслух: – Мы ведь все тут собрались не за тем, чтобы поближе познакомиться?
Лицо находящегося напротив мрачнеет.
– А она обязательно должна что-либо хотеть? – выгибает бровь, сжимая кулаки. – Не обольщайся. Эвелин Вайс не похожа ни на одного из вас. Даже на своего отца не похожа. Она не станет играть с вами в эти ваши грязные игры, – выдает в довершение неожиданно лишнее, слишком личное, не то, о чём бы стоило заговорить вслух в подобном месте, тем более, такому, как он.
На эмоциях.
Тоже неровно дышит к ней?..
А она этим и пользуется.
Как воспользовалась Джозефом Хардвигом, направив в иное русло основной эпицентр моего восприятия, ловко отвлекая от первостепенного, тем самым в два счёта обставив всех.
Если отринуть собственные эмоции, то туалетная комната – единственное место, где я предоставил ей подобие свободы действий. Не с малолетки же на ферме она телефон раздобыла, чтобы связаться с внешним миром и вытворить такую дичь. Тем более, при себе у той ничего такого не должно было быть.
И совершенно зря, к слову, я о последнем задумываюсь, всё это лишняя на данный момент, никчёмная полемика. Упускаю тот момент, когда полицейский не выдерживает градус нашей с ним беседы и переобувается. Разворачивается на выход. Сваливает.
Дверь за ним захлопывается очень громко.
А последующие мои одиннадцать часов в этой стрёмной вонючей конуре, без капли воды и еды, в таком же положении, с надёжно зафиксированными руками за спиной, проходят в очередном грёбанном ожидании.
И вот оно…
Он.
Первоисточник…
Рейнард Вайс – собственной персоной, приведённый в таких же, как на мне, наручниках. Правда, ему их снимают, стоит входной двери закрыться на наружный засов, самому заключённому занять место напротив меня, на таком же стуле, а конвоирам – вернуться обратно к стене, с автоматами на изготовку.
– Останетесь здесь, – командует решительным тоном старший лейтенант Хорн. – Оба. Пока я не получу нужный мне итог.
Говорит с такой напыщенной физиономией, будто под этим самым итогом подразумевается как минимум ещё одна повинная – теперь уже с моей добровольной подписью. Но то он. Тот, кого полицейский притаскивает в такой поздний час – в откровенной панике, стоит ему понять, к кому именно его доставили. Не тупой, выводы быстро складывает. Особенно те, что обязательно случатся потом, когда я отсюда выйду.
Ничего хорошего для его семьи там точно не будет…
– Не трогай её, – озвучивает мой кровный враг вслух все свои опасения, хотя и бормочет максимально тихо, едва шевеля губами, практически умоляя, как загнанный раненый зверь: – Это не я, клянусь. Не трогай мою дочь. Я держу все свои обещания.
Видок у него тот ещё. Я даже почти радуюсь тому, что оказываюсь здесь, невзирая на обстоятельства.
Увидеть его таким: жалким, сломленным, умоляющим…
Стоит оно того всё-таки!
Надеюсь, этому ублюдку реально больно.
И да, мне этого мало!
Добавляю ещё:
– Я знаю, что не ты. Твоя дочь это сделала.
Паника в тусклых глазах превращается в откровенный ужас. И эта его непроявленная эмоция отзывается в глубине моих мозгов кое-чем очень знакомым, не менее нужным, почти родным и важным. Тем, что питает ту самую тьму, живущую во мне. Подкрепляет. Даёт силы. Да, проблемы с самоконтролем часто приносили мне сопутствующие приключения, особенно, пока мы жили в детдоме, но тот же гнев, всем известно – врожденный механизм самозащиты, именно поэтому его так сложно контролировать. Я и не контролирую. Позволяю своей тьме выбраться, вернуться в привычное русло, растекаясь по моим венам порцией дополнительной поддержки. Оно не только вредит. Сохраняет. На пользу тоже идёт. Иначе бы мы с братьями банально не выжили бы во всём этом окружающем нас из года в год дерьме, сквозь которое каждый раз столь упорно и рьяно выбирались.
А Рейнард Вайс, между тем, всё ещё в шоке. И куда большем после моих прозвучавших слов. Растерянно поворачивает голову к Хорну. Ищет подтверждение услышанному в явной надежде, что ему показалось, и сейчас старший лейтенант всех нас тут в этом переубедит. Я же утверждаюсь в мысли о том, что полицейский его ни во что реально толком не посвящает, тупо очную ставку нам замутил, преследуя свою собственную цель. Если вспомнить то, что именно и с какой интонацией он говорил, как отзывался об Эвелин Вайс, то не сложно предугадать, в чём его проблема.
Та же самая, что и моя…
Да, в самом деле проблема.
С которой я обязательно разберусь.
Позже.
Недолго осталось…
Тем более, что Хорн не спешит облегчать чужую участь. Наоборот, тоже “подливает масла в огонь”:
– У меня есть прямое заявление от вашей дочери, мистер Вайс, – с самым заумным и независимым видом подтверждает он все самые худшие опасения этой падали, а у самого Вайса глаза всё шире и шире становятся, пока ему сообщают, как данность: – Кай Бенджамин Вернер её похитил. Удерживал против воли. Доказательства есть. Их полно. Собраны. Бесспорны. Не отвертишься. Кроме того, есть сопутствующие свидетельские показания и других преступлений, свершённых в процессе данного преступления, материала хватит на много-много лет вперёд.
Достаточно прозрачный намёк, что мы отсюда оба ни хера просто так не выйдем. Пока полицейский не позволит. А он ни за что не позволит. Даже после того, как получит с нас всё, что ему необходимо, иначе бы не инициативничал так старательно, всё-таки вытащить из федеральной тюрьмы опасного преступника на незапланированные оперативные действия – нелёгкое дело даже для его звания. Да и слишком хорошо знаю я таких, как он, не в первый раз сталкиваюсь. Не только дотошный. Правильный. Если и станет подстраиваться под женскую юбку в знак помощи, то исключительно в рамках закона, своими принципами не поступится.
Не один я такие выводы делаю…
– Нет, – качает головой Рейнард Вайс и опять умоляющим взглядом косится на Хорна. – Моя дочь просто очень впечатлительная. Всё неправильно поняла, – принимается его уговаривать. – Да, в прошлом у нас с мистером Вернером действительно был конфликт. Но он… – сбивается, закашливается, прочищает горло, – оказался прав, – звучит гораздо глуше, ведь на горло себе фактически наступает, неся всю эту чушь. – Я – виноват. Как и написано в моей явке с повинной. Больше ничего другого нет. Не ищи, Теодор. Пожалуйста. Оно того не стоит, – вздыхает, опустившись до фамильярности, видимо, чтоб лучше срабатывало. – Всё правда. Я любил ту женщину. С этого всё и началось. А дальше… стечение обстоятельств. Я не хотел убивать. Но убил. Мне… пришлось.
Врёт. Особенно по той части, в которой трахать в тайне от моего отца его жену – равно любить. Но я не поправляю.
Хорошо же старается…
Меня и так устраивает.
Глядя на жалкое подобие того высокомерного и насквозь гнилого мудака-богатея, каким я впервые увидел Рейнарда Вайса, моя тёмная, пропитанная ненавистью душонка готова ликовать.
Я ведь сумел…
Не без помощи его кровиночки.
Уверен, не она, тот бы не сломался настолько быстро и легко, пришлось бы приложить гораздо больше усилий, времени и мозгов.
А так…
Мне ему больше нечего сказать.
Разве что:
– В твоих же интересах, чтоб всё сказанное здесь оставалось в силе. Без новых вариаций. Здесь останешься. Здесь и подохнешь. И не только в твоих интересах. В интересах твоей дочери – тоже. Вряд ли ты хочешь реально сломать ей жизнь в жалких попытках простить и оправдать того, кто действительно виновен. Когда она рано или поздно придёт в себя, вспомнит всё то, что ты вбивал ей в голову с рождения, а потом ещё тысячу и не раз попытается тебя вытащить и реабилитировать, – произношу медленно, с расстановкой, чтоб уж наверняка в башку свою вбил себе навсегда и намертво. – Если простит, – ухмыляюсь. – А она не простит. Уж я об этом позабочусь. Не будет у неё на это времени и возможности. Даже не надейся. Она – моя. Целиком. И полностью. До последнего её вздоха. Обратно ни один из вас её не получит. Сколько не трепыхайтесь. Если только перешагнёте через мой труп. А это вряд ли… – смотрю уже не на ублюдка Вайса, а на старшего лейтенанта, чтоб тоже проникся предупреждением, ведь к нему также относится, выдерживаю небольшую паузу, только потом возвращаю внимание к своему истинному врагу: – Считай, что таким образом мы с тобой почти расплатились. Но не обольщайся. Окончательный счёт закроется только вместе с нашими общими последними вздохами, Рейнард Вайс.
Безусловно, оба не в восторге. Но если старший лейтенант Хорн, которого аж перекашивает, быстро возвращает себе лицо в угоду служебному положению, хотя наверняка отыграется на мне позже, при первом же удобном случае, то другой, злобно прищурившись, поджимает трясущиеся губы, первые секунды старательно глотает все напрашивающиеся встречные возгласы, и выдаёт в итоге всего лишь с усталостью:
– Я тебя услышал. Будь по-твоему…