Глава 29
Эва
По кухне плывёт аромат подрумянившегося яблочного пирога, который совсем скоро будет готов, а я… делаю джем. Да, тоже яблочный. Яблок в ящике, прихваченном с фермы, слишком много, некуда их больше девать, не хочу, чтобы пропали и испортились.
Я схожу с ума?
До сих пор…
В это рассветное время. После бессонной ночи.
Вероятно. Но я отказываюсь анализировать ещё и это.
Устала…
Возможно, мне вообще не стоило возвращаться сюда, в этот пентхаус. Разве не глупо? Предать мужчину, а потом ждать его возвращения, чтобы вымолить прощение. Да и разве простит он меня? Такие, как Кай – не прощают. Воздают по полной. Слишком чётко и остро живёт до сих пор во мне то премерзкое душащее чувство от полного презрения и ненависти во взгляде Кая, когда он всё понял, и который я заслуживаю по всем пунктам. Нет, я не обманываюсь на счёт грядущей расплаты за этот свой опрометчивый грех. Жду её. Какой бы она ни была.
Заслужила…
К тому же, после того, как полицейские забирают его, появление Айзека не заставляет себя долго ждать. И не только самого Айзека. Едва машины с отличительными знаками разворачиваются прочь от тюрьмы, другие – тоже приезжают. Тоже шесть. Как будто это какая-то знаковая цифра, ей-богу.
Кем именно они являются, определяю по автомобильным знакам, ведь лица – все незнакомые: довольно широкие, суровые физиономии на фоне такой же внушительной ширины плеч, обтянутых знакомыми чёрными костюмами, в кои предпочитает наряжать свою личную службу безопасности мой отец. Они не спешат приближаться, остаются около своих машин, что перекрывает ту, в которой – я, только двое выбираются наружу и направляются в мою сторону. Тоже не спешу кидаться им навстречу. Как и покидать салон. Наоборот, показательно щёлкаю кнопкой центрального замка, стоит им передо мной остановиться.
Именно в этот момент приезжает Айзек…
Вот уж не думала, что буду ему действительно рада!
С теми, кого присылает отец, нет никакого желания куда-либо идти, как и разговаривать в принципе, вообще не хочу, чтобы нас с Рейнардом Вайсом хоть что-либо связывало, даже косвенно – не после всего того, что он сделал, натворил, а потом скрыл от меня, и я узнала обо всём настолько непоправимо поздно. Хорошо, что мой настрой есть кому поддержать. И даже тот факт, что Айзек в меньшинстве, нисколько не портит значимость его появления. Одного хмурого вида и пары каких-то коротко брошенных между мужчинами фраз хватает, чтобы незваные “помогатели” отступили.
Дальше – тоже быстро…
– Мы разберёмся. Езжай, – бросает коротко кровный брат Кая, бегло осмотрев сперва меня, после салон машины.
Дверцу с моей стороны не закрывает. И даже не потому, что я нахожусь на пассажирском сиденье, а чтобы уехать, надо пересесть. Вспоминает о том, о чём лично я забываю. Ключ. Он же у Кая остаётся, тот его всегда при себе в кармане пиджака или брюк обычно носит, и нам обоим недавно совсем не до такой мелочи было, когда всё случается. А значит, никуда я не уеду на этой машине, по крайней мере, далеко, она тупо заглохнет в скором времени, когда сработает автомобильная противоугонная система. Не уехала бы – вернее. Но Айзек даёт взамен запасной ключ, предусмотрительно прихваченный с собой, кто знает, может именно за этим и приезжает в принципе. И не один ключ. Помимо иммобилайзера мне вручена ключ-карта, дающая доступ к лифту в пентхаусе Кая, как какой-нибудь ироничной насмешкой судьбы – высшая степень проявленного доверия, зная их троицу, никак иначе.
– Ладно, – киваю, послушно выбираясь наружу, сжимая полученный дар в своей ладони.
Тоже кое-что вспоминаю. И отдаю. Телефон Кая.
Мне-то явно ни к чему, а ему возможно пригодится…
На том и заканчивается. Почти.
– Всё будет хорошо. Он справится, – слышу напоследок тихое, хотя и бескомпромиссное от Айзека, после того, как устраиваюсь за рулём, а затем переключаю рычаг передачи.
Ничего не отвечаю. Уезжаю с единственной мыслью. О том, сказал бы Айзек мне то же самое, если бы знал, что я это сделала…
С тех пор проходит одна из самых длинных ночей в моей жизни. Кай не возвращается. Я – вся на иголках, места себе найти не могу. Нет ничего хуже неизвестности. Она почти убивает. В свете того, что помимо гнетущего туманного будущего и всех моих сопутствующих опасений, другие мои мысли также совсем не радостные, так и вовсе… А зараза Тео всё ещё трубку не берёт.
Даже после тридцати двух моих набранных!
Но я не сдаюсь. Едва таймер на духовом шкафу возглашает о приготовлении яблочного пирога, как малополезной, но всё же попытки борьбы с собственной депрессивной апатией, а светящиеся циферки обозначают шесть утра, я звоню ему снова.
И, наконец, бинго!
– Да, – слышится усталое, вымотанное на том конце связи.
В любой другой ситуации я бы обязательно посочувствовала старшему лейтенанту, у которого ночка выдаётся ничуть не менее насыщенной, чем та же моя, как минимум поинтересовалась бы, как он сам и что я могу для него сделать, ведь не понаслышке знаю, какая сложная и опасная у него работа, как сильно он вкладывает все свои силы в её процесс, добиваясь предельного из возможных результатов, такой уж у него характер и сила воли, стремление к справедливости. Именно поэтому, когда я писала записку с инструкциями, передавая ту через уборщицу, – попросила Нину, чтоб именно её брат помог. Ни одному другому я бы так не доверилась. Да и не справился бы ни один другой.
Как все мы видим, я не ошибаюсь…
По части приверженности Теодора Хорна.
Остальное…
Надо срочно исправлять!
– Тео, я ошиблась. Сильно. Серьёзно. Верни всё, как было. Пожалуйста, – говорю, как есть. – Не смогла до тебя раньше дозвониться. Прости.
А в ответ…
Тишина.
Неуютная. Нервирующая.
– Тео? – переспрашиваю.
Даже экран проверяю на своём новом телефоне, который я первым делом купила, оставив Айзека, с моим восстановленным номером. Время разговора идёт. Но абонент так и не спешит делиться своими встречными соображениями.
Почему?
Что-то ещё случается, а я не знаю?!
Что-то изменилось…
Стало хуже?!
Хотя, куда уж хуже…
Что-нибудь случилось с самим Каем?!
С его-то нравом и суровостью законников с автоматами…
– Тео!
Аж сердце сдавливает в нехорошем предчувствии. Дышать становится предательски больно и сложно, практически невыносимо, словно чья-то невидимая рука душит, вот-вот и вовсе шею мне с лёгкостью сломает, а я ничего не могу с этим поделать.
Ну почему он всё ещё молчит?!
А когда всё же заговаривает…
– Кхм… – откашливается с обречённым вздохом, опять ненадолго умолкает, но всё же продолжает: – Нет, Эва. Это так не работает. Процесс запущен. Его не остановить. Мы оба уже подписались. И ты. И я. Поздно. Невозможно раскрутить машину закона, а потом просто сделать вид, что ничего такого не было. Если вдруг забыла, она – не мы, не полагается на чувства и личные умозаключения, только на факты, а они уже освещены, никуда не исчезнут. Тем более, все основания есть, они веские и уже освидетельствованы, как положено, по всем канонам, всё пошло дальше, туда, куда мои руки уже не дотянутся. Ты и сама это прекрасно, без меня, знаешь и понимаешь.
Уж лучше бы молчал!
Хотя нет – очередные мои заблуждения. В минуту того самого отчаяния, что накрывает с головой, пока его слушаю, а мои колени отказываются участвовать в этом очередном эмоциональном балагане с привкусом адового пекла, тупо отказывают, а я – оседаю на пол, прямо там, где стояла, посреди кухни.
– Тео… – то ли зову, то ли прошу, то ли умоляю.
Всё и сразу. Неспособная больше не громкость.
– Пожалуйста, Тео…
По моим щекам – слёзы. Но я не могу перестать плакать. Как и не могу смириться с мыслью о том, что не исправишь. То, что Тео не стал бы бросаться такими громкими словами и быть настолько бескомпромиссным по отношению ко мне и моей просьбе, будь на обратное хотя бы малюсенький вариант – аксиома, нет никакого смысла её оспаривать. Тем хуже осознание, что это ведь всё из-за меня. Из-за моей глупости, свершённой в порыве злости и отчаяния. Я обязана как минимум всё вернуть, как было. Иначе… что?! Как возможно жить дальше с этой невыносимой мыслью? О том, что я – ничуть не лучше, чем мой отец.
– Прости, Эва. В этот раз я не могу помочь. Проси, что угодно. Сама знаешь, я всё для тебя сделаю, в меру своих сил и возможностей. Но только не это. Невозможно.
Удушающее чувство от невидимой руки, не позволяющей свободно вдохнуть-выдохнуть, давящей до такой степени, будто безжалостно ломающей мне шею, – лишь усиливается. Перед глазами начинают меркнуть, весь мир вокруг превращается в крутящуюся злополучную карусель. Сидеть самостоятельно тоже уже не получается. Мне приходится заставить себя двигаться, упереться спиной в кухонный стол, чтобы сохранить хоть какое-то подобие того, что я не совсем падаю. Если не морально, то хотя бы физически. А телефон всё равно выпадает из моей руки.
– И, Эва… Послушай меня пожалуйста, внимательно. Не принимай скоропалительных решений. Просто отпусти. Как есть. Ты ни в чём не виновата. Ты всё правильно сделала. Не твои это грехи. Их. Пусть сами их расхлёбывают. Ты не заслужила барахтаться во всём этом. Только не ты. Я помню, советы ни к чему, ты их не любишь, всегда поступаешь по-своему, а из всех девушек, что я встречал, разумнее тебя не бывает. Но… – произносит Тео. – Я тебя очень прошу: не сжигай себя, чтобы согреть других. Не надо.
Это точно не всё. Но дальнейшее я не слышу. Слишком далеко от меня гаджет, а в ушах шумит всё резче и резче.
Затем и вовсе приступ становится настолько сильным, непреодолимым – сильнее возможностей моего истощённого организма, что меня банально отключает…
В себя прихожу от звука всё того же телефона. Он разрывается входящим, очевидно, далеко не первым и даже не вторым или третьим, а первая моя мысль, когда я концентрируюсь на этом: не брать и дальше, вообще отключить. Но стоит заметить имя того, кто хочет со мной поговорить, обозначенное на экране, как этот мой план тоже терпит крах. Рука сама собой тянется.
– Ох, милая, наконец-то я до тебя дозвонилась! – доносится громкое от Марии. – Уже и не знала, что думать! Всё гадала, как ты там, моя хорошая?! Твой отец сказал, что всё в порядке, когда я с ним в последний раз разговаривала. Но я не знаю что ли? – переходит на неприкрытое ворчание. – Если б всё в самом деле хорошо было, как раньше, не расселил бы нас с тобой по разным местам, – негодует. – Сослал меня в охотничий дом, а где ты сама, вообще не говорит, как будто это какая-нибудь государственная тайна… – заканчивает с сердитым недовольством, замолкает, но ненадолго, а через короткую паузу резко меняет свою тональность: – С Днём рождения, солнышко!..
Далее, как из рога изобилия, сыплются пожелания в самых лучших её переживательных традициях, с теплом и радушием – всё то, что невольно греет мою душу, хотя по большей части совсем не трогает мозг, ведь не впервые слышу нечто подобное, почти всё наизусть и так, без напоминания вслух, знаю. Всё её голос. Ласковый. Полный искреннего волнительного трепета. Тот самый, из моего детства, когда она читала мне сказки на ночь и крепко-крепко обнимала всегда, когда маленькая-я нуждалась в чём-то подобном.
Да, с Днём рождения, Эвелин…
Какой заслужила, такой и день!
Но, конечно же, все эти свои попутные мысли я оставляю при себе. Заставляю себя не только подняться на ноги, размять затёкшие мышцы, пока слушаю весёлое щебетание Марии, но и даже по-настоящему улыбнуться себя призываю. Исключительно для неё. Она же меня прекрасно знает, чутко всё чувствует. Не хочу, чтобы она ощутила возможную фальшь и лицемерие с моей стороны. Ведь ко всему прочему, пока мы с ней болтаем весь последующий час, я точно понимаю, чернота происходящего её не коснулась, не понимает она до конца, что происходит с нашей семьёй в реальности. И лучше бы, чтобы так оно и оставалось. В её-то возрасте и с завидной частотой того, насколько близко она всё к сердцу воспринимает, даже если не напрямую её касается. Не хочу снова быть виновной в том, что порчу ещё чью-нибудь жизнь.
К тому же, мне самой на пользу идёт…
По окончанию телефонного разговора обнаруживаю, что время переваливает к обеденному. Приготовленный ранним утром яблочный пирог в духовке давно остывает. Разогреваю. Готовлю к нему двойную порцию терпкого бодрящего кофе. Заставляю себя до конца проглотить. Возню с джемом откладываю на потом. Принимаю душ и тщательно собираюсь к запоздалому началу нового дня. Сидеть и страдать депрессией, а также паническими атаками на фоне нервного перевозбуждения, приводящими к обморокам – не лучший вариант, если я хочу что-либо изменить, давно пора действовать, даже если пока придётся пребывать в режиме ожидания, а никаких новых мыслей о том, как всё исправить, пока не появляется.
Начну с того, что я могу…
С испорченной рамки для фото родителей Кая, например!
Еду в тот магазин, где должна продаваться её копия, которую я когда-то нашла на просторах интернета. Благо, нужный адрес на стикере так и висит на холодильнике, с этим ориентиром никакой проблемы не возникает. Там тоже управляюсь быстро. После – немного сложнее, до фермы достаточно далеко, а я недостаточно хорошо запоминаю дорогу туда, в голове тогда было совсем иное.
Но и с этим справляюсь.
Правда, не сразу решаюсь переступить границу ворот, у которых паркуюсь – на том же месте, где и Кай, когда мы с ним бываем тут в прошлый раз. Все внутренности тугим узлом своего же свершённого предательства связывает и затягивает, а нахлынувшее волнение чувствуется слишком остро, чтобы я его игнорировала. Никак не покидает ощущение, будто не просто куда-то, по меньшей мере в священный храм прихожу, полный чужой памяти и чего-то чрезвычайно хрупкого. Если ступлю – обязательно разрушу, сама земля под моими ногами не выдержит, развернется.
Бред, конечно.
Ничего такого не случается. Последующие полчаса, пока я медленно бреду по тропам утопающей в зелени территории, заново разглядывая окрестности, попутно набираясь храбрости зайти в сам дом, где обитали последние хозяева этих просторов, нет ни единого признака того, что мне сюда нельзя или же мне тут не рады.
Наоборот.
– Ты вернулась!
Радостный вопль Лиззи разносится на всю округу, и я на него оборачиваюсь. Она несётся со стороны конюшен. Не одна. С Дори на руках. Последнее обстоятельство, учитывая дурной нрав птицы, меня немного озадачивает, уж больно она смирная, жмётся к своей хозяйке вовсе подозрительно доверчиво и охотно, но, едва шестилетка приближается, всё становится куда понятнее.
– Сломала лапку, – со вздохом сообщает девчонка, кивая на свою любимую строптивицу. – Но деда сказал, обязательно заживёт, – кивает своим же словам, опять вздыхает, опустив взгляд на повреждённую перемотанную конечность, и осторожно гладит раненную по левому крылу. Та, как ещё одно моё небольшое открытие, не только не сопротивляется, но, кажется, даже довольна. А я не хочу, чтобы довольной тут была лишь одна курица. Ласково треплю свою собеседницу по макушке, присаживаясь перед ней на корточки, также показательно серьёзно осматриваю птичку.
– Обязательно заживёт, – улыбаюсь ей в ответ приободряюще, как итог своего нехитрого осмотра.
– Ага, – радостно подтверждает Лиззи, затем о чём призадумывается. – А ты к нам приехала? – косится на запакованный свёрток в моей руке, внутри которого рамка. – Или только на Бравом покататься? – подозрительно щурится.
Ни то, ни другое, если уж на то пошло…
Но разочаровывать ребёнка – последнее дело.
К тому же:
– Не совсем, – лукаво усмехаюсь, поведя плечом, изобразив подобие загадочности. – Но и для тебя у меня тоже кое-что есть. Пойдём, – зову с собой, выпрямляясь.
Веду её к оставленной мной машине. Когда покидала салон, пребывая больше в своих греховно-отрешённых мыслях, нежели в реальности, и шла на ферму, сразу с собой не стала ничего брать, потому что не была уверена, что удастся встретить девочку, вот и оставила там. А последующий восторг в детских глазах – самая лучшая для меня награда.
– О-о… спасибо! Я люблю пироги! – загорается порцией радости её личико, стоит ей распознать в моём даре съедобное.
Первый из кусочков, уложенный в специальный контейнер, она тут же запихивает себе в рот, довольно причмокивая, даже не жуёт толком, проглатывает целиком, да настолько резво, что мне остаётся лишь невольно усмехаться и радоваться тому, что видимо, в самом деле съедобно. Курице, к слову, тоже достаётся. На этот раз по инициативе девочки, а не потому что у нас тут птичка-воровка.
– Деда тоже угостить не забудь, – подмигиваю, пока она старательно жуёт второй кусок. – В качестве “спасибо” за данные вами яблоки, – добавляю в качестве негласного прощания и возобновляю своё дальнейшее шествие.
Оно для меня и так нелёгкое.
Хватит затягивать.
И…
Нет.
Не получается.
Врезаюсь в воздух. Запинаюсь на ровном месте. Забываю, как надо дышать. Стою, цепенею, не могу идти дальше. Ровно в тот момент, когда поворачиваю на дорожку, ведущую к центральному входу в дом, и понимаю, что путь совсем не свободен.
Там… Кай.
А он ведь сам ещё даже не замечает меня.
Но как контрольный мне в голову…