Глава 30
Эва
Мужчина сидит на крыльце, на последних ступенях. На нём та же одежда, что и вчера. Скулы тронуты следами отросшей щетины. В его руках – открытая бутылка водки, которую он лениво покручивает между пальцев, пребывая в своих сумрачных мыслях. Ещё две такие же бутылки стоят поблизости. Пока не распечатанные. Самое противоречивое: глядя на него, какая-то нелепая часть меня с облегчением выдыхает при мысли о том, что он пока не успел ко всему прочему их приговорить.
Можно подумать, от этого будет легче!
Не мне – так точно…
В последнем я утверждаюсь, стоит ступить всего шаг.
Опять будто на невидимую стену налетаю. И опасаюсь пошевелиться вовсе, когда Кай, подобно самому опасному хищнику, медленно и обманчиво плавно поднимается, двинувшись мне навстречу, прожигая своим пристальным тёмным взором, полным… даже и не знаю чего, столько всего и сразу я вижу в нём, что не поддаётся описанию и осознаю за те жалкие толики мгновений, пока моя душа позорно уходит в пятки от жгучего желания бежать без оглядки.
– Кай, я… – срывается с моих уст.
Что это? Жалкое оправданием? Просьба притормозить? Не знаю. Не уверена. Ни в чём. В голове всё путается, стоит его пальцам сомкнуться на сгибе моего локтя. Он ведь ни звука из себя не выдавливает. Просто тянет за собой в сторону, огибая дом с той стороны, с которой я ещё не заходила.
Куда мы идём?
Зачем?
Эти, и ещё тысяча не один вопрос, роятся в моей голове, сдавливаемые очередным подступающим приступом паники.
А я ведь сама на ферму являюсь. Сама остаюсь в его доме прошедшей ночью. По собственной воле его жду. Вот. Дождалась. Сама даже, выходит, к нему пришла. Добровольно.
Но теперь это совсем не кажется хорошей идеей…
И даже тот факт, что пока он меня тащит в неизвестном направлении, оглянувшись всего раз, я замечаю прячущуюся за деревом Лизии, очевидно, проследившую за мной и теперь проявляющей свою самую основную черту – любопытство, и чьё присутствие, очевидно, Кай обнаруживает раньше меня…
Едва ли это достаточно веское оправдание его ледяному молчанию, не предвещающему ничего хорошего.
Недалеко мы уходим. Там, с другой стороны здания – глухой забор, как мне прежде и виделось. Но с небольшим нюансом. Есть калитка. Небольшая, укромно спрятанная разросшейся живой изгородью из дикого винограда. За железной, слегка лязгнувшей при открытии дверцей – ещё одна тропа. Не такая явная и ухоженная, как на территории самой фермы, ей определённо редко пользовались, а возможно и не пользовались очень давно. Пока мы идём по ней, я пару раз запинаюсь, жалею, что нацепила каблуки и юбку в попытке обрести подобие душевного равновесия и хотя бы внешне выглядеть достойно. Не падаю, конечно. Кай держит за локоть крепко, не позволяет отступить от него дальше, чем на шаг. Под конец фактически тащит. Оставляет стоять лицом к себе. Спиной к… обрыву. На самом его краю. Как символ того, насколько же зыбка сейчас грань, у которой я живу и едва держусь на ногах.
Вот же…
Дерьмо!
Там, внизу – крутой склон, торчащие отовсюду ветки, сильное течение, острые камни и очень-очень высоко.
Если оступлюсь хотя бы на пару дюймов…
Упаду…
Каблук, например, соскользнёт.
Неспроста почва под шпильками начинает расходиться широкими трещинами под силой непрошенной тяжести.
И тогда я точно упаду…
Уж лучше надо было дождаться, когда Кай остынет!
Не приближаться к нему даже на расстояние в пушечный выстрел!
Повременить, пока не будут с таким гневом кипеть в нём эмоции.
Я ведь даже не имела ни малейшего понятия, как он вообще оказывается здесь, а значит не существует никакой предыстории и хотя бы намека на то, чего приходится ждать. По словам Тео, его никак не должны были отпустить. Невозможно. Тогда… как так? Почему? И не позвонил ведь, оказавшись на свободе. Не сообщил. Сюда пришёл. В своё личное царство, где живёт исключительно тьма и всё то самое плохое, что возродилось в нём и сделало таким. Жутким. Пугающим. Жестоким. А значит, и видеть меня не хотел. Нет мне рядом с ним места. Ни в его жизни. Нигде. Не сейчас. Или вообще никогда. Это тоже пугает до чёртиков. Сильно. Но не настолько, как последующее, когда меня пошатывает, едва Кай резко подаётся вперёд, а я могу чувствовать его дыхание на своём лице. Как и всю ту ярость, что пропитывает мужчину, пока он смотрит мне глаза в глаза и всё ещё молчит, дышит шумно и тяжело, с каменным выражением лица. То ли с самим собой борется в данный момент, то ли просто решает, как лучше со мной расправиться. И будет ли у меня последнее слово перед этим.
Не будет.
– Кай, пожалуйста, я… – срывается с моих уст в очередной ничтожной попытке начать разговор и избавиться от удушающего чувства надвигающейся катастрофы.
Куски сухой земли под моими шпильками всё-таки отламываются и рассыпаются, безвозвратно летят комками вниз. При каждом последующем ударе моего заполошного сердца в голове слишком остро отпечатывается, подобно невыводимому клейму, как они разбиваются о камни внизу, булькают в воду, пропадают там и навсегда исчезают. Все мои мысли настолько сосредоточены на этом, что не сразу среди них, но намертво вмуровывается жёсткое и неумолимое:
– Да. Ты, – произносит он на мои слова, перехватывая и другую мою руку, сжимая свою хватку на обеих до такой степени крепко и безжалостно, что становится больно. – Всё – ты. Залезла мне в голову. В нутро мне въелась, во все мои потроха забралась, ни хера отделить не получается. Не вытащишь. Я пытался. Не раз. Не получается, слышишь? Не избавиться. До сих пор не понимаю, как ты это сделала. Как, Эва? Ты хоть сама-то это знаешь? Понимаешь? Видишь? Не заметила? Или ты нарочно сделала? Ради своего отца? Чтоб мне отомстить, расквитаться? За него? А может, за себя? За всё то, что я сам тебе лично сделал? Также, как вывернула с тем придурком из клуба? Или тем копом, который душу на кон готов поставить ради тебя, – звучит совсем не вопросами, а фактическим обвинением. – Все мои мысли разрушила. Меня самого разрушила. Всё то, кем я был, перекроила на свой лад. Одним только фактом своего существования, – мучительно болезненно морщится, словно сказанные слова причиняют ему не меньшую боль, чем ту, что он сам в данный момент мне физически причиняет, продолжая удерживать на самом краю обрыва за руки.
И да, это единственное, что для меня в данный момент – пока ещё спасение, а не кара, как бы жутко и невозможно то ни звучало и ни значило. Почвы под моими неровно стоящими шпильками становится всё меньше и меньше, каблуки шатаются заметнее, не остаётся никакой устойчивости, а кусочки земли продолжают сыпаться и скатываться, ухудшая моё не без того сомнительное положение. Никакого иного равновесия. Колени едва держат, то и дело от слабости подгибаются. Руки давно онемели, их почти совсем не чувствую. Даже рамка, за которую я до сих пор упрямо держусь, и та постепенно выскальзывает из моей зажатой в кулак ладони, хотя я цепляюсь за неё до побеления пальцев.
А в глазах моих – слёзы…
Предательские. Вероломные.
Не собиралась плакать.
Уж тем более как-то это использовать.
Или вымаливать прощения…
Но никуда от них не деться.
Они просто есть. Выступили. Не смахиваются. Не исчезают.
Как и всё то, о чём говорит Кай…
Да, всё я. Сделала. Есть.
И мне за это расплачиваться…
Если у моих мужчин существуют свои грехи, за которые они несут ответственность, то у меня – тоже имеются.
К тому же…
Хватка Кая на моих руках становится настолько сильной, буквально ещё чуть-чуть, и все мои кости начнут хрустеть, он мне конечности переломает, с такой силой давит и держит. Мрачность, пропитывающая суровые черты лица, становится ещё заметнее, ярче, ожесточённее, опасно острым как лезвие, стоит мужчине тоже увидеть и заметить эти мои проступившие слёзы. Он выдыхает резко и рвано, порывисто, да с такой видимой лютой ненавистью, словно его неимоверно бесит само понятие существования женских слёз, а может быть – меня в частности. Ощущение чужого дыхания, задевшее мою скулу, никуда не девается. Остаётся со мной, оседает глубоко внутри моих лёгких свинцовой пылью, тоже мешая дышать. Да и как вдохнуть? Какой в этом смысл? Никакого. Не до него вовсе. Когда весь мир больше не существует. И уже не важно, что именно настолько крепко нас связывает, откуда приходит, по какой причине и какой тому будет итог. Мы ещё ближе. Не только глаза в глаза. Лоб в лоб. Всё также болезненно. Мучительно. Но необходимо. Так близко, что ближе не бывает, не будет, не может быть никогда в принципе. Это не физическое притяжение, не влечение, не необходимость что-то почувствовать, утолить в себе или получить от другого, унять свои низменные стремления, когда тело само действует и руководит, отдельно от разума, на рефлексах, вложенных в нас природой, как часть выживания. Не похоть. Не инстинкты. Не только кожа к коже и соприкосновение. Душой. Сердцем. Чем-то большим. Тем, что не поддаётся простым или сложно завуалированным. По-настоящему. Единое целое.
А затем…
Невероятное.
Непостижимое.
Откровение…
То, что действительно ломает и рушит. Его. Меня. Обоих. В один миг. Создаёт заново. Превращает всё в иную вселенную. Нас.
Слёзы…
Не мои.
В глазах Кая…
Прежде, чем он меня отпускает.
На моём одном-единственном выходе.
Я…
– О-х…
Всё же теряю рамку для фотографии. Не просто вываливается. Она отлетает далеко-далеко вперёд, теряется в неизвестном мне направлении, когда моя рука бессознательно взлетает вверх в инстинктивно защитной попытке удержать равновесие, ведь едва я свободна, один из моих каблуков всё же соскальзывает с опасно хрупкого края, сам туфель тоже скользит – ещё дальше, не цепляется за разворошённую шпильками почву. Только беспомощный короткий выдох из меня и успевает вырваться, прежде чем порыв встречного ветра ударяет в лицо, путает мои распущенные волосы, окончательно дезориентирует, уши закладывает, сердце бухает вниз, пропуская удар.
А меня утягивает назад, с этой высоты, к острым камням и безжалостно быстрому течению…
Не падаю.
Ведь у меня есть Кай.
Мужская рука надёжно перехватывает за запястье. Ловит, возможно, в последний момент. Сжимает крепко и верно, предельно правильно и точно, притягивает обратно, возвращает меня в пределы безопасности, помогает выпрямить спину, избавиться от выворачивающего до глубины души прескверного ощущения отсутствия опоры под ногами и за спиной. На этот раз никакой боли. Мужчина притягивает к себе вплотную. Прижимает до того бережно и аккуратно, обнимая и другой рукой – за плечо, шумно дыша мне в макушку, словно и сам до умопомрачения испугался того, что я могла бы рухнуть с этого высокого склона вниз.
Ни слова я так и не могу из себя выдавить.
Да и не нужны мне сейчас никакие слова…
Того, что есть – предостаточно. Пусть только сердце успокоится, перестанет колотиться так дико и бешено, а собственное дыхание не будет вытягивать душу на каждом последующем сложнейшем выдохе, когда кажется, что ничего всё равно до сих пор не заканчивается, или может я в самом деле упала, умерла, а теперь в коме или вообще попала в другой мир.
Но то я.
Кай…
– Что бы ни произошло. Что бы ни случилось. С тобой. Со мной. С нами обоими. Всё то, что я сказал тебе – не изменится, моя хорошая девочка. Хоть что делай. Сам избавиться не могу. И тебе не избавиться, – произносит он тихо и вкрадчиво, вопреки всем своим словам, похожим больше на откровенную угрозу, чем на обозначенное обещание, ласково проводит по моим растрёпанным волосам, всё ещё утыкается носом мне в макушку, вдыхает глубоко-глубоко, и я, наконец, чувствую в его голосе то самое зыбкое, столь драгоценное умиротворение, что проникает мне в самый центр солнечного сплетения, даря долгожданное облегчение и свободу, а через короткую паузу и вовсе улыбаюсь, не в силах сдерживать всё, что во мне сейчас, благодаря нему вновь зарождается: – В своей жизни мы все падаем. Я – падал бессчётное количество раз. И всегда поднимался. Поднимусь ещё не раз, если придётся. А если ты упадёшь, я всегда поймаю. Никогда не отпущу. Запомни. Ты – моя, ангел мой. Никому тебя не отдам. Даже если весь мир вокруг не согласен и будет против, пусть хоть что происходит. Моя. Только моя.