Глава 28

Нина Кап-кап-кап… Падает одна капля за другой. Тук-тук-тук… Стучит моё сердце. С моих слухом что-то не так. Всё обострено. Я слышу каждую мелочь. Даже собственное дыхание кажется слишком шумным. А, нет… Это не мои вдохи и выдохи. Где-то справа шумит что-то другое, оно похоже на чьё-то сопение. Мне больно. Но это предельно странная боль. То ли ноет. То ли ломает. То ли выворачивает. А может всё и сразу? Мне до странного сложно пошевелиться… Не понимаю, что происходит. Требуется немало усилий, чтобы разлепить глаза и сфокусироваться на том, что я могла бы увидеть. Хочу подняться и сесть, но не выходит. И даже не потому, что моё тело отказывается меня слушаться. Я распята на односпальной кровати. Привязана. Правая рука отведена под углом в девяносто градусов и зафиксирована, награждена аппаратом для измерения давления – это он шумит и пыхтит с таким усердием, словно раздаётся аккурат над моим ухом, хотя это не так. На указательном пальце что-то тоже нацеплено. С левой рукой всё зеркально равноценно по положению правой, разве что вместо аппарата установлена капельница. Раствор в пакете заканчивается. Падают последние капли. Ноги… с ними всё обстоит гораздо хуже. Мои ноги придавлены и в плену под силой мужского веса. Рядом с кроватью стоит кресло, Марк засыпает в нём, согнувшись надо мной, обнимая мои лодыжки обеими своими руками. Зажмуриваюсь крепко-крепко! И очень надеюсь, что мне всё это кажется, а когда я заново открою глаза, то видение исчезнет… Жаль, оно так и остаётся, никуда не девается. Губы давно пересохли, горло саднит, мне жутко хочется пить и исправить положение собственных конечностей, но всё, что действительно даётся в реальности – тихонько простонать, когда первая же попытка самостоятельно выбраться оборачивается острой судорогой, пронзившей от бедра до кончиков пальцев на левой ступне. – Нина? – моментально реагирует Марк, проснувшись. – Что такое? Он с беспокойством разглядывает меня и пытается определить, что со мной, но я ему не отвечаю, а он терпением не отличается. – Боже, Нина, тебе больно? Где? Не молчи! Скажи мне, что не так, милая! – требует, подскакивая на ноги. Его кресло отъезжает с шумом назад. Марк не обращает на него никакого внимания. Зато моё лицо наверняка перекашивает от неприятных ощущений: сперва услышанное обращение, затем и резкий звук проехавших по деревянному полу мебельных ножек на фоне моего удручающе обострённого слуха. Я стискиваю зубы покрепче и тогда тоже молчу. Мне нужно больше времени, чтобы понять, что тут происходит, прежде чем выбрать линию поведения. Несмотря на наличие медицинского оборудования, я совершенно точно нахожусь не в больнице. Комната похожа на дорого обставленную девичью спальню, никак не на палату, даже если бы та была для VIP-персон – постель совсем не больничная. На двух имеющихся окнах натянуты жалюзи и они опущены, поэтому что там снаружи – тоже загадка. Я не знаю, где я, и кто ещё тут может быть, помимо моего бывшего жениха. А главное, как я вообще сюда угодила? Попытка вспомнить не венчается успехом. Всё из-за треклятых судорог. Они становятся сильнее. Самое обидное, я так и не жалуюсь вслух, но до Марка это просто-напросто доходит каким-то неведомым способом. Он склоняется ниже, убирает в сторону одеяло, прежде по пояс накрывающее меня, а затем его ладони очень аккуратно и бережно, но в то же время предельно верно и точно совершают несколько манипуляций, после которых мне становится значительно легче. – Всё, хватит, – пытаюсь избавиться от последующих его прикосновений. Не тут-то было. Он словно входит во вкус. Одним жестом возвращает кресло в прежнее положение, усаживается в него, а мои ноги банально подтягивает ближе, так и не выпустив из своих рук. – Может, сейчас ты так и не считаешь, но потом ещё спасибо мне скажешь, – комментирует свои действия. По моим губам сама собой скользит кривая насмешка. Мне очень хочется съязвить и уточнить, с чего конкретно мне начинать благодарить его. Сперва за моё похищение? Вместе с уточнением о том, как он умудряется это провернуть, ведь я помню, как Данте обещал отправить вслед за мной своих охранников, заодно проинформировать Антонио. Обманул, получается? Это было бы вполне логично, с учётом, где именно отравили Айзека. О том, какими психическими отклонениями веет маниакальная забота на фоне моего связывания и распятия, мне тоже хочется поведать Марку. Как и хочется спросить о том, что именно приводит нас обоих в данный момент. Нет, я уже не про его поступки. О капельнице и моём плохом самочувствии. Как он тогда сказал? «Она и тебя отравила…» Не только эти вопросы. В моей голове их тысяча и не один. Но в действительности я выбираю и озвучиваю тот единственный, что важнее всего: – Айзек. Как он? Скажи мне. Мужские пальцы, касающиеся моих стоп, замирают. Ненадолго. Две секунды, и сжимают так крепко, что мне снова становится больно. Похоже на расплату. Но она заканчивается быстро. Марк ядовито ухмыляется каким-то своим мыслям и возвращается к своему прежнему занятию. Делает вид, что целиком и полностью сосредоточен лишь на своих действиях, а меня вовсе не слышит. Теперь он сжимает лишь одну мою стопу, его большие пальцы скользят от пятки вверх и вниз обратно, мягкими круговыми движениями массируя мышцы, и это… так подло. Потому что приятно. Как когда-то давным-давно, когда я таяла и млела от подобных прикосновений, даримых им мне. Сейчас, разумеется, не настолько. Если только самую малость. Но всё же. А ведь не должно. Вообще никак. – Я же сказала, хватит, – злюсь скорее на саму себя за ощущения, чем на него, и дёргаюсь в повторной попытке вернуть конечность в единоличное пользование. Тщетно. Чужая хватка мигом превращается в стальной капкан. Вреда не причиняет, но настолько неумолимая, что я скорее голову себе разобью, чем от неё избавлюсь. – И ты не ответил на мой вопрос, – выдыхаю сквозь зубы, уставившись в потолок. Уж лучше туда буду смотреть, чем на полную самодовольства физиономию Эрдмана, упивающегося своей маленькой победой в борьбе за временное право владения моей ногой. К тому же так намного легче делать вид, что ничего подобного не происходит и его наглые ручища не продолжают нахально лапать меня. – Ты на мои тоже не особо стремилась ответить, – безразлично отзывается Марк. – Хотя мои вопросы были более чем оправданными и необходимыми. В моих мыслях я моментально поднимаюсь с кровати, хватаю его за шиворот, вытаскиваю на улицу и закапываю здоровенной лопатой с головой всю его здоровенную тушу под ближайшим кустом. Заживо. Это помогает обрести подобие спокойствия. – Не ты проснулся привязанным к незнакомой постели, к тому же в мало приятном обществе того, кого видеть не желаешь минимум до конца своих дней, так что сделай скидку, ты же вроде как мужчина и должен быть выше женских обид, – язвлю, заново разглядывая потолок. Он, кстати, старый. Окрашен очень давно. Хотя и выглядит вполне цивильно. Мебель в комнате тоже не новая, пусть и сохраняется великолепно, к тому же из разряда элитного интерьера. По крайней мере, когда-то точно являлась таковой. Это наводит на соответствующие мысли. Чьей бы не являлась данная недвижимость, вряд ли она принадлежит самому Марку. Он не терпит старья и уж точно не из тех, кто хранит раритет. – Забавно. Тебя напрягает быть привязанной к кровати, зато дико возбуждает отсутствие воздуха в твоих лёгких, – мрачно комментирует мужчина, отпуская мою ступню. – Ты не находишь это нелогичным? В чём разница, Нина? Слишком лёгкое ограничение, тебе требуется намного жёстче, чтобы ты кончила и тебя всё устраивало? Он поднимается на ноги и тянется ко мне, а у меня всё внутри леденеет в чистейшем ужасе. И даже не потому, что в какой-то момент вдруг кажется, что Эрдман в самом деле исполнит то, о чём говорит, решив перехватить за горло и придушить меня. Нет, реально ужасает совсем другое. Откуда ему известно?! – Мне пришлось привязать тебя лишь по одной причине. Чтобы ты не навредила самой себе, пока была в отключке, в случае, если меня не будет рядом, когда потребуется куда-нибудь отойти. Не потому что я извращенец, как некоторые. Уж прости, опять сплошное разочарование для тебя, наверное, да? – добавляет ехидно Марк, в самом деле коснувшись меня. Но лишь затем, чтобы избавить от закончившейся капельницы, а затем и освободить руку. Сперва одну, затем и другую. Аппарат для автоматического определения давления также отключён, как и снят датчик измерения сатурации. Но едва ли всё это делает ситуацию в самом деле лучше и более терпимой. – Что? Удивлена? – верно расценивает мой полный шока взгляд бывший жених. – Интересно, откуда я это знаю? – добавляет с издевательски снисходительной ноткой. Интересно или нет, но знать определённо стоит! – Кто? – только и спрашиваю. “Тебе рассказал” – заканчиваю уже про себя. – А что, может быть несколько вариантов? – усмехается Марк, наблюдая за тем, как я осторожно приподнимаюсь и усаживаю себя на постели. На мне всего лишь тонкая сорочка, едва прикрывающая бедра, и я оттягиваю её максимально низко, когда удаётся сесть. Вслед за этим маленьким подвигом я пытаюсь как следует размять свои затёкшие руки: палец за пальцем, оба запястья и выше к локтям, чтобы вернуть нормальную чувствительность, при этом нарочно смотрю на ладони, больше не смотрю на собеседника. Мне адски неприятно. Не столько за себя и собственные решения, сколько из-за факта того, что как минимум двое посторонних обсуждало мои сексуальные достижения, и один из них как раз находится рядом, ожидая моей дальнейшей реакции на такую новость. И нет, вряд ли вариантов реально несколько! На ум вообще приходит только один… Анна, чтоб её, Янг! Меня всё ещё донимает вопрос, оставшийся безответным о том, в каком состоянии сейчас Айзек, помогло ли то доставленное противоядие и было ли оно вообще настоящим, но приходится отложить эту мою проблему до лучших времён. Участие его младшей сестры во всём этом кажется каким-то больным безумием. Они же семья! А он был в коме, когда я в последний раз его видела! – А ещё сказал, что не извращенец, – качаю головой и прикрываю глаза, прежде чем нахожу в себе силы вновь взглянуть на Марка. – К твоему сведению, не извращенцы не обсуждают с младшей сестрой мужа твоей бывшей невесты их совместные ночи. Невесты, которой ты, на секундочку, изменял столько раз, что и сам посчитать не можешь, – усмехаюсь брезгливо. Последнее буквально заставляю себя сделать. Не стоит показывать, как я уязвлена и в замешательстве. У меня в голове до сих пор не укладывается. Но зато становится более понятно, откуда в нём берётся столько смелости и безрассудства на всё содеянное за последнее время. Вот почему он так легко осваивается на Сицилии! Анна ему помогла. А с отравлением Айзека тоже? Или это уже личная инициатива Марка и просто-напросто косвенное следствие её эгоистичных поступков? Как же много вопросов… Даже не знаю, с чего начать. К тому же, мне самой и не приходится. Мой бывший жених снова шокирует меня: – Я и не обсуждал. Всего лишь был вынужден выслушать обоснования тому, почему ты ей мешаешь. Когда Анна Янг связалась со мной, предъявив фотографию кольца моей прабабушки, которое я подарил тебе, я должен был удостовериться, что это не подстава, и она реально готова играть против Айзека. Так вот как она выяснила, кто я и откуда! Кольцо. Всё из-за треклятого кольца, от которого мне стоило избавиться намного раньше, а не носить его при себе. Неспроста младшая Янг им тогда так сильно заинтересовывается. Но то я оставляю при себе. Вслух: – И каким образом тот факт, в какой именно позе я получаю свои оргазмы, является основанием для доверия между тобой и одной маленькой избалованной дрянью? Кажется, я перегибаю палку в выражениях, но ничего не могу с собой поделать. Я злюсь. Очень. Если ей известны подобные обстоятельства обо мне и её старшем брате, дело не только в толщине стен и звукоизоляции комнат, которые мы с ней когда-то обсуждали. Анна… подсматривала за нами? Если так, как же… веет психозом. – Твои? – переспрашивает насмешливо Марк. – Нет, солнышко, не твои, – подозреваю, нарочно называет меня таким образом. – Ты ошибаешься, милая, – продолжает не менее ласково. – Она рассказывала о своих оргазмах. Исключительно о своих. О тех, которые такой нежной и правильной девочке, как ты, совсем не подходят. Слишком жёсткие. Далёкие от традиционных. О тех самых, которых ей теперь очень-очень не хватает после твоего появления. Что касается тебя… Знаешь, ты наверное не особо в курсе, но мужские предпочтения редко меняются, особенно в сексе. И я всего лишь предположил, что они с тобой точно такие же. Как мы оба теперь уже знаем, в этом я тоже не ошибся. А мне как-то разом совсем нехорошо становится. К горлу подкатывает знакомое чувство тошноты. На этот раз оно не настоящее. Но мне всё равно до такой степени дурно, что сделать даже один-единственный вдох – уже подвиг. Верю ли я ему? Или скорее тому, что рассказала Марку Анна? Нет. Ни на секунду. Категорически. Вот только каждый раз, когда я отрицаю саму возможность чего-то подобного, память услужливо подсовывает сперва детскую, которую я обнаруживаю в смежном спальне Айзека помещении, затем беременность самой Анны и всё то, что сопровождает данную весть, ну а после апофеозом становится напоминание об Антонио и Елене вместе с их очень тесной родственной кровной связью, которая совсем не помешала заделать самого Айзека. Всё это выглядит как здоровенная болючая пощёчина моей вере, которая наотмашь лупит по мне. А ещё… – Странно видеть осуждение в глазах того, кто сам ещё совсем недавно меня чуть не придушил, – привычно язвлю, глядя на кислую мину своего бывшего, скрывая за этой видимой эмоцией переполняющее мой разум смятение. «Звучит так, словно у тебя есть очень глубокие познания в том, как именно предпочитает трахаться твой старший брат», – всплывает в голове моим же голосом из прошлого, на который я получаю тривиальное и самодовольное от младшей Янг: – «Получается, что есть…». Нет! Этого не может быть! Я же знаю, как тяжело даётся Айзеку каждое воспоминание о матери. Знаю, как сильно он недолюбливает отца и в первую очередь за то, как он поступил с Еленой. Он… он не стал бы. Ведь не стал? А она? Анна? Тут как раз всё очевидно. Если прежде я ещё сомневалась, что движет девушкой, то теперь точно знаю – ревность на грани помешательства. – Разозлился. Слишком. Сорвался. Прости. Так погружаюсь в свои размышления и сомнения, что почти забываю, к чему вообще он это мне говорит. И искренне удивляюсь, когда вместе с принесёнными извинениями, он усаживается на край постели и ловит мою ладонь, крепко сжимая ту своими обеими. – Зная всё то, что происходит под крышей дома их ненормальной семейки. Зная всё о том, кто он такой, – шумно выдыхает в продолжение Марк. – Конечно, я разозлился. Ведь, получается, несмотря на все его грехи, он в твоих глазах всё равно лучше меня. А ты всё равно предпочла его. По приезду на Сицилию я наблюдал за тобой со стороны достаточно, чтобы это чётко осознать и понять. И даже сейчас ты тоже его предпочитаешь. Почему, Нина? – смотрит на меня, и я замечаю в его взгляде горечь, злость, бессильную ярость. – Я не вижу презрения или хотя бы разочарования в твоих глазах, только удивление, да и оно быстро исчезло. Несмотря на всё, что ты услышала за последние пять минут. Ты это и без меня уже знала, так? Не так. Неверные выводы он делает. Но я не спешу просвещать его об этом. Молчу. Минуту. Другую. Четыре. На самом деле нужно куда больше времени, чтобы переварить и хотя бы частично усвоить всё то, что я теперь знаю. Но времени у меня, к сожалению, нет. Если поначалу, пока я храню молчание, уставившись в никуда, Марк терпеливо держит мою ладонь, то к истечению последней минуты его пальцы принимаются поглаживать моё запястье, ненавязчиво требуя большего. Хочу вырваться, но он не даёт. А по итогу… – Всё это в любом случае не повод травить человека. Не повод похищать меня. Не знаю, как насчет извращений, но один диагноз у тебя однозначно существует. Ты тронулся умом, Марк, – сообщаю ему брезгливо, больше не предпринимая попыток освободиться, поскольку силы всё равно не равны, выбираю тактику морального отпора. – Может, обратишься к психиатру, а Марк? Он тебя вылечит, – предлагаю с энтузиазмом. – Или на что ты вообще надеешься? Собираешься запереть меня в какой-нибудь вот такой вот спальне на ключ, – обвожу взглядом окружающую обстановку, – а дальше начнёшь молиться о том, что я никогда из неё не выберусь? Или что, Марк? – вопросительно выгибаю бровь. – Потому что рано или поздно я непременно отсюда выйду. Согласен ты с этим или нет. И вот тогда тебе несдобровать. Или ты реально придушишь меня прямо здесь и сейчас или чуть позже, в будущем, тебе останется только мечтать и грезить об этом. А мечтать ты будешь, это я тебе обещаю. Я сделаю всё для того, чтобы ты возненавидел не только меня, но и себя. Как и всё то, что ты делаешь сейчас. Ты пожалеешь, Марк. Его пальцы впиваются в меня с такой силой, что снова становится больно. Но я делаю вид, что это не так. Какой смысл унижаться, страдать и выглядеть слабой перед тем, кто только того и добивается? Обойдётся. И он, кстати, тот факт, что я не собираюсь сдаваться, тоже осознаёт, пусть и не сразу. Какое-то время Эрдман просто сверлит меня полным ярости взором, поджав губы. – Это была не моя идея. С ядом, – выдаёт Марк, спустя долгую паузу. – Её. И курьера отправил не я. Анна. Курьер бы прибыл в любом случае в назначенное время. Вот почему мне было так важно, чтобы ты приехала ко мне в течении часа. Потом я бы просто-напросто не успел забрать тебя, упустил бы эту возможность. Что сказать? Это фиаско. Полное. Безоговорочное. Моё. Просто потому что… – То есть, если бы я не поехала к тебе, антидот для Айзека всё равно бы доставили? И его получение зависело не от тебя или меня, а от неё? – переспрашиваю слабым голосом. – Ты обманул меня. Это же… Твою ж мать! Обидно как-то выходит… Самую малость! – Если верить сказанным тобой же ранее словам, Анне было важно избавиться от меня, чтобы Айзек достался ей. Но как-то сопутствующие риски не соответствуют целям, ты не находишь? Или труп в качестве спутника жизни её тоже устраивает? – прищуриваюсь недоверчиво, вопреки двум своим предыдущим вопросам. – Верно. Не устраивает. Именно потому я и сказал то, что сказал, – по-своему соглашается со мной Марк. Мне этого мало. Но на большем я не настаиваю. Не сейчас. – И что дальше? – требовательно смотрю на мужчину. Он в свою очередь гипнотизирует мою ладонь, которую продолжает поглаживать, тем самым изрядно нервируя меня. – Всё то же самое, о чём мы с тобой уже разговаривали. Перед тем, как ты вырубилась и мне пришлось привезти тебя сюда. – Ты про бумаги на развод? – выгибаю бровь. Помимо того, чтоб я села в его машину и уехала с ним, что технически как раз свершилось, он только о документах и говорил. Или нет? Ведь у него самого по этому поводу совершенно иное мнение. – С этим мы тоже уже разобрались, ты не помнишь? – приторно заботливо интересуется в ответ мой бывший жених, отнимая свои руки от моей, затем приподнимается с кресла и тянется к внушительному жёлтому конверту, лежащему на тумбе. Он отдаёт мне почтовый пакет и терпеливо ждёт, когда я открою его. Последнее не так уж и сложно, раз уж я не первая, кто вскрывает и вытаскивает данные документы. Внутри… несколько соглашений. Первым на глаза попадается то, которое о разделе имущества. Оно весомое. Составлено якобы в добровольном порядке обоими супругами. И делит исключительно то имущество, что принадлежит Айзеку. Единственное, что у меня самой в принципе есть – квартира, она по документам как раз любезно остаётся у меня. А я не знаю даже, что во всём этом больше всего меня напрягает. Содержание бумаг, их количество, или же… подписи. Например, те, что мои. Корявые. Но мои. А мои ли реально? – Не помнишь, как подписывала? – угадывает ход моих мыслей внимательно наблюдающий за моей реакцией мужчина. – Или сомневаешься в подлинности подписей с другой стороны? – смотрит на меня с неприкрытой насмешкой. Только за одно это меня переполняет жгучее желание швырнуть все листки ему в рожу и послать в далёкие не самые распрекрасные дали. Но я не швыряю. Сжимаю пальцы до судорог в суставах, сминая уголки бумаг, и напрягаю свою память по максимуму в попытке вспомнить хоть что-то, что могло бы сопровождать сказанное им. Задача выглядит такой же лёгкой, как поймать нужную картинку среди радиопомех. Кто-то скажет, радиоканалы передают лишь звуки, а я скажу… вот именно! Где ж я в таком случае картинку возьму? Неудивительно, что ни черта не выходит. – Ты приехала ко мне в доки, мы обсудили инъекцию транквилизаторов, которую тебе ввели, а также твои вуаля и адреналин, потом тебе стало плохо, ты отключилась, – напоминает мне Марк то, откуда стоит начинать вспоминать и заполнять пробелы разума. – Мне пришлось несколько раз приводить тебя в чувства, прежде чем я нашёл врача, который помог. То, что медицинскую помощь для меня находит именно он, даже вспоминать не обязательно, и без того очевидно по имеющимся в наличии обстоятельствам. – Твои руки дрожали так сильно, что мне пришлось помогать тебе держать ручку, чтобы ты её снова не выронила, – добавляет тихим вкрадчивым тоном, а я по-прежнему смотрю на бумаги, заодно пытаюсь если не вспомнить, то хотя бы представить себе то, о чём идёт речь. – Но так или иначе ты всё подписала, Нина, можешь не сомневаться. Да, подписала не совсем во вменяемом состоянии, но подписала. Да и кто докажет обратное? Упомянутая им невменяемость с моей стороны превосходно объясняет то, почему почерк корявый, почему я так и не вспоминаю указанный период прошлого, а часть чернил и вовсе смазана, словно поверху при расстановке подписей уронили несколько капель воды, неосторожно задевая всё это вместе. Или слёз? И если я правда всё это подписываю, то выходит, что подписи рядом с моими тоже могут быть настоящими? Айзек реально подписал? Когда только всё успелось?! И сколько же времени в таком случае прошло?! То и вкладываю в недоверчивый, полный ещё десятков вопросов взгляд, направленный на Эрдмана. – Ты не всё вытащила, – только и говорит он. Тут правота совершенно точно на его стороне. Не всё. То, что на самом дне, остаётся незамеченным ровно до той поры, пока я не переворачиваю пакет вверх дном, подставив ладонь. Холод металла, скользнувший мне в руку, практически не чувствуется, вес тоже едва ощутимый, хотя способен придавить, как ничто иное. Кольцо и цепочка: первое – подаренное мне когда-то Марком и отданное мною Айзеку, второе – то, что выбирала в ювелирном я сама в первый мой день на Сицилии, вместе с другой обручальной парой. И как раз этих обручальных колец на мне нет! А я только сейчас это понимаю. Я настолько свыкаюсь с тем, что они всегда на мне, что они неотъемлемая часть меня, что это моё осознание слишком запоздалое и внезапное. Понимаю и замираю, с содроганием сердца глядя на доказательство вероятности того, что Айзек действительно подписал все соглашения о разделе имущества и расторжении брака, вернув бумаги вместе с собственностью семьи Эрдман. – Как вы это провернули? – шепчу я непослушными, пересохшими губами, переводя взгляд от документов и кольца к лицу Марка. – Ты ведь не мог сделать всё это один. Она помогла тебе, верно? Что такого вы соврали Айзеку, что он подписал? На этом мои вопросы снова не заканчиваются. Их ещё огромное множество. Например, откуда в прописанном перечне такой внушительный список имущества? И отступные. Там сумма вообще почти космическая. Не удивлюсь, если её действительно хватит на то, чтоб построить ракету, готовую к запуску. Количество нулей я пересчитываю несколько раз, потом моргаю, а затем пересчитываю снова, дабы удостовериться, что я не ошибаюсь. И я не ошиблась. – Верно, помогла, – подтверждает Марк, улавливает то, чем я занимаюсь, и дополняет с ухмылкой: – И ни одному из нас не пришлось ему ничего говорить или каким-либо образом убеждать. У него не осталось выбора, потому что я решил, что такой цены не то чтоб было прям достаточно для того, чтобы мои адвокаты не выдвигали иск за покушение на твою жизнь в виде систематического отравления, но сойдёт. Вряд ли в карманах семейки Янг соскребётся хоть чуточку больше, в конце концов, – заканчивает с самодовольным видом. Где-то здесь моя память решает начать иногда работать. Жаль, не в том направлении, в котором реально хотелось бы. Мозг подсовывает тот кусочек прошлого, в котором Фара говорит: «Будь с этим аккуратнее, Нина. Иногда он бывает слишком категоричным. Никогда не знаешь, что именно его так взбесит, чтоб он раз и навсегда вычеркнул тебя из своей жизни». Воображение тут же рисует другой кусочек возможной реальности. Такой, в котором, пока я пребываю в несознанке, очнувшийся после отравления Айзек обнаруживает вместо меня подписанные мной многочисленные бумаги на развод, к которым прилагается возврат обручальной пары с моего безымянного пальца, а также нехилый такой выставленный счёт с претензией за ущерб в несложившейся семейной жизни на фоне такого же отравления. Хотел обобрать моего бывшего жениха до нитки, а в итоге всё с точностью до наоборот делает сам Эрдман. Самое худшее, что-то упорно подсказывает, такой поворот событий как раз превосходно вписывается в указанные когда-то Фарой рамки. Те, при которых Айзек просто-напросто вычеркнет меня из своей жизни раз и навсегда. Судя по подписям, уже вычеркнул. Марк и Анна всё учли! Надо отдать должное, очень виртуозно составили и разыграли эту комбинацию… Единственное, что ещё требует ясности: – Виновным в отравлениях останется Данте? – Ты про хозяина того клуба, с котором вы общались? – интересуется встречно Марк, и я киваю. – Может и он. Мне без разницы. Не моя проблема, поэтому я не вникал. Моим приоритетом было забрать тебя и прислать подписанные с твоей стороны документы, а затем получить их обратно. Всё. Я резко выдыхаю. Прикрываю глаза. Пытаюсь всё заново переосмыслить. Медленно втягиваю в себя воздух снова. Давлю в себе мысленный крик и напрашивающуюся истерику. Возвращаюсь к созерцанию печатных строк. И тут меня осеняет! – Это в любом случае ещё не полноценный развод. Тебе ли не знать, что даже при достижении обоюдных соглашений, представленных суду, до окончательного расторжения брака пройдёт несколько месяцев, а то и год или даже больше, – с кривой мстительной усмешкой обозначаю то, чем пугал меня мой старший брат, когда я заявила ему, что собираюсь выйти замуж за Марка. Я ничуть не преувеличиваю. И сам Марк об этом прекрасно знает, иначе бы его самодовольное выражение лица не стёрлось в один миг. Зато перестаёт притворяться. Хотя вряд ли мне стоит хвалить себя за это. Мужская рука смыкается на моей шее резко и сильно, голова запрокинута вверх, а я вдавлена спиной в изголовье. – У нас с тобой уговор, забыла? – шипит сквозь зубы рассерженно мне в губы мужчина, нависая надо мной. – Ты остаёшься со мной и тогда Айзек Янг дышит. Ты согласилась. Ты сама добровольно подписалась на всё, что происходит сейчас. Да, я не причастен к отравлению, но что мешает мне исправить это небольшое недоразумение? Не зли меня, Нина. Я честно пытаюсь быть терпеливым, но моё терпение заканчивается. Не испытывай меня снова, – сдавливает свои пальцы крепче, перекрывая доступ воздуха в мои лёгкие. – Несколько месяцев. Год. Или три. Это не имеет значение. Ты больше его не увидишь. Как только судья сочтёт срок вашего раздельного проживания достаточным, так или иначе ваш развод будет оформлен. А ты всё равно теперь будешь жить со мной. И только со мной. Я достаточно ясно выразился, тебе всё понятно или ты хочешь ещё немного поиграть в недотрогу? – прищуривается, требовательно глядя мне в глаза. Ответила бы. Но это невозможно. Из горла вырывается лишь невнятный звук, когда я приоткрываю рот. Марк тут же отпускает. Отворачивается. – Я держал тебя на антигистаминных, витаминах и снотворном достаточное количество времени, чтобы твоё физическое состояние улучшилось. У нас есть ещё пара часов в запасе, прежде чем мы покинем этот дом, но тебе нужно встать уже сейчас, если мы хотим, чтобы ты смогла уйти отсюда сама, – сухо проговаривает Эрдман, поднимаясь на ноги. Так и не смотрит на меня. Медленно сжимает и разжимает кулаки, явно продолжая злиться и пытаясь совладать со своими эмоциями. И мне бы дать ему время. Но не могу не спросить: – Достаточное количество времени – это какое? Как долго я спала, Марк? – цепляюсь за услышанное. Я ведь не впервые задумываюсь об этом. – Немного. Несколько дней, – отзывается он неохотно, не желая делиться подробностями и облегчать мне задачу. – Давай, я помогу тебе, – всё-таки разворачивается ко мне обратно. Ноги так и не обретают полную чувствительность, поэтому предложение действительно своевременное, хотя я всё равно не спешу им пользоваться. Первые попытки предпринимаю самостоятельно. К сожалению, они терпят полнейший крах. Я дважды чуть не сваливаюсь носом в пол. – А если не смогу? – практически готова сдаться. – С удовольствием понесу тебя на руках. Вряд ли, конечно, это будет удобно тебе самой, когда ты увидишь, каким кислым при этом станет лицо моей матери, когда мы прибудем в их поместье, но что нам до аристократических загонов моих родителей, мы ведь все давно живём в современном мире полного равноправия, согласна? Что сказать… Зашибенная мотивация встать на ноги! А ещё… – Поместье твоих родителей? – переспрашиваю. Заодно в ужасе вспоминаю то, какой системой безопасности укомплектована данная территория. Дело даже не в круглосуточном видеонаблюдении по всему периметру построек, там персонала столько, что свободно, тихонько и незаметно даже не чихнуть. Отец у Марка тот ещё высокомерный параноик и сноб. Как только я окажусь там, просто так мне уже не выбраться. Если я хочу избавиться от общества своего бывшего раз и навсегда, то стоит сделать это задолго до того, как мы прибудем туда. – Ага. Самолёт сядет неподалёку. Не переживай, далеко добираться не придётся. К вечеру будем на месте. Подумал, свежий воздух и уединённость пойдёт нам обоим на пользу. Поживём там ближайшие полгода. Нервно усмехаюсь. И решаю, что стоит не только во что бы то ни стало встать на ноги в самое кратчайшее время. Избавиться от общества моего пленителя требуется не только до того, как мы прибудем в поместье, но и до того, как попадём на самолёт.