Глава 40.

Я тяжело вздыхаю, прижимаясь щекой к горячей груди Каида. Сердце у него бьётся ровно, сильно, и я невольно начинаю считать эти глухие, размеренные удары. Почти как успокаивающий ритм.

Кожа слегка влажная от пота, а в комнате до сих пор витает запах секса и чего-то дикого, первобытного, отчего до сих пор мурашки по коже.

— Как кошка трёшься, — лениво усмехается Каид, проводя пальцами вдоль моей спины, отчего тело снова пробивает лёгкой дрожью.

— Я могу и поцарапать.

Он тихо смеётся, и от этого звука внутри что-то плавится, растворяется, становится почти невесомым.

— Можем устроить второй заход, разрешу поцарапать.

— Ты хотя бы на минуту перестал язвить, — ворчу, ткнув пальцем ему в грудь, но всё же оставаясь в его объятиях.

— Много запросов.

Громко вздыхаю, но возражать не получается. Он прав. Я уже привыкла к его манере общения, даже к этим резким подколам, от которых внутри всё загорается огнём.

Пауза затягивается, и я, собираясь с духом, решаюсь спросить то, что уже давно крутится на языке.

— Каид?

— М?

— Ты ведь знаешь, что я не из любопытства спрашиваю про твоё здоровье, — осторожно начинаю, прикусывая губу. — Мне… мне просто не всё равно.

Он молчит пару секунд, и это молчание начинает давить, пока не разрезается его хриплым, чуть насмешливым голосом:

— Подозрительно затихла, малыха, или хочешь ещё? - Шах сжимает пальцами моё бедро, и я тихонько хихикаю, чувствуя, как расслабляюсь от того, что он уходит от слишком серьёзного тона.

— Я даже спрашивать не буду, откуда в тебе столько энергии, — закатываю глаза, но улыбаюсь. — Ты вообще не устаёшь?

— На спарринги неделю не ходил. Потому что кто-то нудит по поводу царапины. Значит, выгребай последствия.

Я тут же возмущённо приподнимаюсь, упираясь ладошками ему в грудь.

— Прекрати свою рану называть царапиной! — кривлю носик и сердито смотрю на него. Как можно настолько несерьёзно относиться к таким вещам?

— Малыха, если я начну жаловаться на каждую дырку в теле, ты ебанёшься. — Голос его звучит мягче, чем обычно. А глаза смотрят так, будто он уже давно перестал видеть во мне просто девчонку, с которой удобно спать.

Каид резко усаживает меня верхом на себя, и я моментально краснею, чувствуя, как между нами снова вспыхивает это дикое, почти неуправляемое напряжение. Его возбуждение очевидно ощущается, но он не торопится продолжать. Вместо этого руки опускаются на мою талию, успокаивающе поглаживая кожу.

Я медленно, не торопясь, начинаю водить пальчиками по его груди. Тонкие линии шрамов словно невидимые карты его прошлой жизни. Каждая линия – своя история, своя боль, своя память.

— Откуда у тебя этот? — спрашиваю негромко, осторожно проводя кончиком пальца по длинному, тонкому шраму чуть выше сердца.

Каид усмехается и лениво прикрывает глаза.

— Неудачный бой. Совсем зелёный был. Думал, весь мир завоюю голыми руками, но получил жёсткий урок. — Его голос звучит спокойно, почти равнодушно, будто рассказывает не о себе, а о ком-то другом.

Я киваю и продолжаю изучать его тело. Пальцы находят следующий шрам, чуть ниже, ближе к рёбрам.

— А этот?

— Гопники в подворотне решили, что я лёгкая добыча. Ножом махали, словно самураи. — Он хмыкает, вспоминая, и уголки губ слегка дёргаются в полуулыбке. — Еле ноги унёс, зато урок усвоил: расслабляться никогда нельзя.

Пальцы двигаются дальше, скользят вниз по напряжённым мышцам, и тут я чувствую, как Каид подо мной напрягается, тело становится жёстким, напряжение резко нарастает. Мой взгляд поднимается, встречаясь с его глазами. Что-то тёмное мелькает в их глубине, и я уже понимаю, что коснулась чего-то слишком важного, болезненного. На этот раз не шутка, нелёгкая ирония.

— А этот откуда? — осторожно спрашиваю, не убирая ладонь, но и не давя слишком сильно.

Каид молчит несколько секунд, смотрит с прищуром, будто пытаясь понять, стоит ли мне доверять настолько.

— Этот шрам… — Голос звучит напряжённо, глухо. Будто каждое слово ему даётся с трудом. — Этот шрам из прошлого, о котором я предпочёл бы забыть.

Я осторожно веду ладонью по шраму, пытаясь передать ему хоть немного поддержки. Сердце колотится так громко, что, кажется, он слышит это.

— Расскажешь? — едва слышно произношу я, внимательно и мягко смотря ему в глаза.

Каид глубоко вздыхает, потом переводит взгляд на мои пальцы, будто сам вспоминая события, о которых не хочется говорить.

— Это мой самый первый шрам, — голос звучит тихо, с лёгкой горечью, от которой сердце сжимается сильнее.

Я чувствую, как в воздухе повисает напряжение, и невольно начинаю поглаживать его кожу, будто пытаясь успокоить.

— Я тогда был… — Он на секунду замолкает, сжимая челюсти. — Я был невыносимым, неуправляемым пацаном. Особенно после того, как матери не стало. - Его голос звучит сухо, жёстко.

Я замолкаю, боясь перебить или сказать что-то не то.

— Отец с головой ушёл в работу. Пытался боль заглушить делами. А я… Я вымещал злость иначе. Провоцировал, нарывался на проблемы, попадал в драки. В какой-то момент СИЗО стал видеть чаще, чем собственную комнату. - Он хмыкает, но без тени веселья, скорее с самоиронией. — И отец решил взяться за меня. Однажды просто приехал и отвёз в бойцовский клуб. Думал, таким образом дурь из меня выбить.

Каид усмехается, и я вижу, как воспоминания заставляют его взгляд потемнеть.

— Я тогда получил этот шрам. Первую серьёзную травму. Думал, отец после этого сдастся, заберёт обратно. Но нет. Он только сильнее разозлился. Сказал, что раз я такой ебанутый, то буду драться дальше, раз мне это нравится.

Он резко проводит ладонью по лицу, будто стирая с себя прошлое.

— Я назло ему увлёкся этой темой. Начал тренироваться, пахать до седьмого пота. Через четыре месяца каждый бой стал выигрывать. С каждым разом становился сильнее, жёстче, злее. Ему назло.

Каид снова молчит. Я понимаю, как много он вложил в эти слова, как тяжело ему было открыться. Поднимаю взгляд, осторожно касаюсь его щеки, заставляя его посмотреть на меня.

— А что было дальше?

Его взгляд становится задумчивым, словно он вновь оказывается там, в прошлом.

— Дальше… — он делает глубокий вдох. — Дальше отец впервые пришёл посмотреть мой бой.

Я не перебиваю. Жду, когда он снова начнёт говорить.

— На самом деле, — продолжает Каид, голос становится грубее, холоднее, — отцу не понравилось то, что он увидел на том бое. Он ожидал, что я буду сломлен. Что его жёсткие методы поставят меня на место. Но вместо этого я вышел сильнее, злее. И победил. Он тогда просто развернулся и ушёл. Ни слова не сказал.

Я чувствую, как его тело подо мной снова напрягается, словно он переживает это снова и снова. Сердце внутри болезненно сжимается.

— Но хуже всего было другое. Карим начал видеть во мне пример для подражания, начал тянуться ко мне, хотел быть похожим на старшего брата. Я для него стал тем, кем никогда не был для отца.

Каид закрывает глаза, делает глубокий вдох, и я осторожно глажу его грудь, пытаясь хоть как-то ослабить напряжение.

— Отцу это не нравилось. Считал, что я дурно на него влияю. Что моё поведение заразительно. На этой почве у нас начались постоянные конфликты, недопонимание стало лишь сильнее. Я всё больше отдалялся, а Карим… Он постоянно оказывался между нами.

Я невольно сглатываю, чувствуя всю глубину его боли. Хочу сказать что-то поддерживающее, но понимаю, что здесь любые слова лишние.

Я осторожно провожу ладонью по его плечу, пытаясь смягчить напряжение, зависшее между нами после столь сложного разговора. Вздыхаю тихо и неуверенно начинаю говорить:

— Знаешь, зато теперь, имея такой опыт с отцом, ты сможешь по-другому относиться к своим детям. Лучше понимать их, слушать, быть внимательным и... - Не успеваю закончить мысль, как пальцы Каида на моих бёдрах резко сжимаются сильнее, заставляя меня вздрогнуть.

— Ты не в те дебри полезла, малыха, — голос Каида звучит жёстко, холодно, и в груди тут же становится тяжело.

Я встревоженно смотрю ему в глаза.

— Я сказала что-то не то?

Он молчит секунду, взгляд темнеет, становится жёстче.

— Я не Демьян, который верит в лучшее. И не Юсуп, который смог завязать с криминалом. Дети — это слабое место. Всегда было и остаётся. Ублюдки всегда действуют через точки давления, а ребёнок — самая сильная точка.

Я чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается. Горло перехватывает от осознания его слов.

— Ты... ты не хочешь детей?

Каид отвечает сразу, резко и решительно:

— Я не стану осознанно ставить под удар ребёнка. Я отдаю отчёт, в каком мире живу.

Внутри вдруг образуется пустота, и от этой пустоты так горько, что становится больно дышать. Почему-то я была уверена, что Каид хочет наследника... Я стараюсь не показывать, как сильно меня задели его слова, но он чувствует всё.

— Я тебя услышала, — тихо произношу, опуская взгляд.

Каид сжимает пальцами мой подбородок, заставляет смотреть ему в глаза. Голос его становится тише, но не менее жёстким:

— Я откровенен с тобой, чтобы без всяких иллюзий. Ты как никто должна понимать, что иметь в таком мире, как мой, ребёнка, плохая идея.

— Я... - Он не даёт мне договорить, перебивает жёстко, резко:

— Разве ты мало пережила из-за того, что твой отец поступил, мягко говоря, неразумно? Подверг тебя опасности. Ты жила хуй знает где сколько времени. Чудом с психикой всё хорошо. В таком блядушнике сколько лет расти. А дальше... Он совершенно не подумал о том, что даже спустя столько лет его поступки скажутся на тебе. На твоей безопасности.

Я молчу. Мне нечего ответить. Его слова правдивы, жестоки, но именно поэтому от них становится только больнее. Потому что я знаю - он прав.