Глава 12

Карина.

Никогда себе даже представить не могла, что в моей жизни когда-нибудь будет такая паршивая неделя!

Гадкий, мерзкий, противный, отвратительный, гнусный, скверный, поганый, омерзительный мир! И это ещё далеко не всё прилагательные, которые мне хочется озвучить! Здесь мне плохо везде! И это ещё мягко сказано!

Чёрная полоса началась с того вечера, когда я, рассчитывая обрадовать мамочку, показала ей на экране компьютера, выбранные мною, вузы для поступления. Едва я успела получить её довольную, немного удивлённую улыбку, явился домой папаша и громко потребовал ужин. Когда же выяснилось, что он не готов, разразился громкий скандал, такой, какие я раньше только в сериалах или спектаклях видела. Я попыталась спокойно объяснить этому слишком голодному мужчине, что мамочка только пришла, и тоже, как и он, вернулась с работы. Почему именно она должна готовить на всех кушать?

— Вы оба работаете, оба устали. Но ты, папа, большой и сильный, а она — маленькая и слабая. Поэтому, к вечеру сил у тебя остаётся больше, чем у мамы, вот ты и готовь! — попыталась я навести в Маринкиной семье свои порядки.

Но тут, на мою голову выяснилось, что этот самый ужин должна была приготовить не мама, а я, как вообще не работающая.

— Но я же ещё ребёнок! — попыталась сделать наивные глазки, но в этом мире, и с этим папашей, такой фокус не сработал.

— Ты, кобыла, уже перед парнями хвостом машешь, а жрать приготовить, руки не оттуда выросли!!? — орал папаша Марины.

Это я-то — кобыла? Скорее пони или жеребёнок… Так меня впервые назвали. После того, как в выходной разок двинула мужику, бить меня он не кидался, но орал так, что перепонки в ушах лопались. Самое ужасное, что мама страшно расстроилась. Она, с тихими оправданиями, виновато мельтешила на кухне, стараясь поскорее накрыть на стол и безуспешно пытаясь смягчить накалившуюся обстановку. Справилась мама очень быстро, как на мой взгляд, но папаша всё равно остался недоволен.

Ели мы молча. Мне каждый кусок с трудом лез в горло, хотя с утра ничего не ела и до прихода мамы готова была целого слона съесть. В воздухе над столом, казалось, сверкали искры, настолько была напряжённая атмосфера. После ужина мама тихо сказала мне помыть посуду. Только взглянув в мойку, полную грязных жирных тарелок, вилок, чашек, я мысленно застонала.

— Мама! Я не могу! Мне противно! Есть же машины, которые моют посуду! Почему я должна руками? — в самом настоящем отчаянии вскричала я.

Мама с силой швырнула полотенце на стол и чуть ли не завизжала, на такой высокой ноте прозвучал её голос:

— Марина! Прекрати это немедленно! Сейчас же вымой посуду и иди в свою комнату. Я больше так не могу! Никакого человеческого терпения с тобой не хватит! Ты меня в гроб уложить хочешь?

И тут, мамочка схватилась за сердце. Я кинулась к ней, но папа отстранил меня, кивнув на полную раковину, а сам немедленно увёл маму измерять давление. Я, с перепугу, послушно включила воду и завозила мокрой тряпкой по тарелкам, передёргиваясь от отвращения.

Большая чашка, из которой пил папаша, выскользнула из моих рук и, ударившись о горку посуды в мойке, разбилась сама и разбила пару тарелок. Воровато оглянувшись, я быстро выбросила все осколки в мусорное ведро, в глубине души радуясь, что, хотя бы битое не придётся мыть.

Весь этот кошмар был только началом!

На следующий день пропажа посуды обнаружилась. Выяснилось, что папаша любит пить именно со своей большой чашки. И я вынуждена была пережить ещё один, уже утренний, скандал и обвинения, что не ценю родительский труд и не берегу с большим трудом заработанные ими деньги. И, вообще, выяснилось, что, как их потомок, я, оказывается, полное ничтожество и неудача. Одно успокаивает, часть такой рекомендации принадлежит Марине. Это она тут на таком счету. Мой папочка называет меня своим счастьем. Я же тут не могла стать неудачей за три дня, значит, большая часть обвинений в несостоятельности — явно заслуга моей копии.

Всю неделю я изо всех сил пыталась угодить матери и сделать что-то по дому, чтобы ей понравилось. Слова про гроб меня просто подкосили. Но всё, что я делала, было не так!

Вымыла пол — затопила нижний этаж, и соседи пришли со скандалом. Папа, кстати, их перекричал. Посуда, при мытье, в моих руках продолжала биться с завидной регулярностью, и мама стала мыть её сама. Вытерла пыль я, оказывается, салфеткой, которую вышивала ещё моя прабабушка, и была эта пожелтевшая тряпка дорога маме, как память. Я из-за этой прабабкиной поделки, в который раз получила громкие обвинения, что не ценю и не уважаю своих предков и, собственно, их, моих родителей.

Стирка, к счастью, в этом мире выполнялась машиной. Но! Потом всё постиранное нужно было снять с верёвки на балконе и погладить. Первая же тоненькая, почти прозрачная блузка намертво прилипла к горячему утюгу. Я её отодрала и быстро выбросила в мусорное ведро. Коричневый след на подошве утюга сразу же попыталась отмыть. Но он никак не очищался! С огромным трудом остатки блузки отодрались только ножом, который оставил на гладкой блестящей поверхности глубокие царапины.

Больше гладить я не решилась, а мама, когда увидела, что стало с утюгом, просто рассвирепела. Она с таким страшным лицом пошла мне навстречу с этим самым утюгом наперевес, что я предпочла сбежать из дома и расстроенно бродила по улице до позднего вечера, как неприкаянная… Потом тихонько пробралась в свою комнату и впервые расплакалась под одеялом. Ничего не получается! Услышала, что в комнату вошла мама. Наверное, если бы я не плакала, меня бы ждал ещё один скандал или выговор, а так, она просто ушла.

В школе мои дела обстояли ещё хуже. Нет, не с занятиями, с людьми!

На мой второй день среди Маринкиных одноклассников я почувствовала себя увереннее.

После первого урока я нерешительно остановилась на верхней ступеньке лестницы второго этажа, соображая: вниз или вверх идти на следующее занятие. Вдруг, заметила отражение несущейся на меня тени в матовом блестящем покрытии стены напротив и автоматически сделала шаг в сторону.

Мимо меня пролетела и, не удержавшись на ногах, кубарем скатилась по ступенькам Вика. Когда её падение остановилось, деваха завыла, как тревожная сирена. У нас в гимназии как-то проводили учебную эвакуацию при пожаре, тогда как раз такое оповещение звучало.

Подбежавшие подружки проводили её в школьный медпункт. Выяснилось, что она сломала руку. Вику на скорой увезли в травмпункт, где ей наложили гипс.

На следующий день гадина попыталась обвинить меня в том, что я её толкнула. Объявила об этом завучу школы.

Я, конечно рассказала, как в самом деле было. Что интересно, тогда была куча людей вокруг, и, оказалось, никто ничего не видел. Хорошо, что никто не только моих правдивых слов не подтвердил, но и Викину ложь тоже не поддержал. Разбирательство пренеприятное, меня прямо не обвинили, но осадок и недоверие остались.

А потом, после уроков, за школой меня окружила целая толпа одноклассников и не только: и мальчики, и девочки. Лица неприятные, предвкушающие забаву, у немногих — равнодушные, а у некоторых — испуганные, только сочувствующих или виноватых лиц не было. Получается, мои слова — против слов Вики. При этом, она явно имеет авторитет и выглядит с гипсом настоящей пострадавшей, а я явно не в чести. Чёрные рты Ольги и Аньки целый день работали неустанно и собрали народ проучить обнаглевшую Цыпликову, то есть меня.

Напали все вместе. Сперва стали толкать друг к другу, как мяч. Я попыталась дать сдачи и пара человек огребли хорошо, но это только разозлило остальную толпу. Они, как собачья свора, стали нападать агрессивнее. Я защищалась, отбиваясь всё сильнее, и вот уже меня стали бить человек десять одновременно. Вцепились в волосы, сделали подножку, кто-то ударил ногой. Я тоже успела несколько носов расквасить, но силы были слишком неравны.

— А ну, отошли от неё! — невесть откуда появившийся Даманский, отшвырнул несколько особо активных, остальные расступились.

Я стала, пошатываясь подниматься. Гульки рассыпались, волосы закрывали лицо. Я смотрела через них, как сквозь завесу.

— Вика была сзади Марины. Цыпа резко отступила в сторону, Вика в это время шагнула вперёд и упала. Я видел, что Цыпликова не толкала Вику, — он врал, что видел сам.

Я точно знала, что его не было на месте происшествия. Всех присутствовавших тогда рассмотрела и хорошо запомнила. Он сейчас вешал всем лапшу на уши из-за меня и ради меня. Единственный, кто заступился, стоял рядом со мной против этой озверелой толпы.

Такое поведение Даманского меня несказанно удивило. В груди мёдом разлилось незнакомое тёплое чувство признательности. Я не могла ожидать от парня такого поступка, особенно, если учесть, что и сегодня, и накануне, довольно обидно обломала его при всех, когда Даманский снова попытался на большой перемене затащить меня в актовый зал. Саша был нагло напорист и не в меру настойчив, поэтому мне пришлось даже один болезненный приёмчик применить, от последствий которого ему наверняка до сих пор больно.

Успел вмешаться в побоище Даманский вовремя, потому как я уже так озверела, что собиралась наплевать на высокопарные слова тренера о неприменении знаний по тхэквондо во вред окружающим, которые он не уставал повторять нам на каждой тренировке. Я была готова полноценно драться, ломать руки, ноги, носы и челюсти невзирая на пол, возраст и умения противника. И не факт, что кто-то из этой озверелой толпы не остался бы инвалидом после этого. Реально достали однокласснички!

Даманский легко и красиво повернулся ко всей школьной банде спиной, заслоняя меня собой и показывая, что он никого не боится.

Я, постепенно успокаиваясь, позволила ему аккуратно убрать за уши и немного пригладить мои всколоченные волосы, отряхнуть юбку и осторожно, не касаясь груди, поправить блузку.

— Саша, ты что защищаешь свою временную подстилку?! Это она виновата, что я руку сломала! — с трагизмом в голосе почти кричала, выступившая из толпы немного вперёд Вика, потрясая загипсованной конечностью.

Она приподнимала гипсовый лубок второй рукой, словно предоставляя доказательство моего преступления.

— Я защищаю не подстилку, а свою девушку. И она не виновата, что ты по лестнице ходить не умеешь. А если будешь продолжать гнать на мою Цыпочку, я тебе вторую руку сломаю! И, заодно, подружкам твоим, которые враньё, как дерьмо, языками-лопатами вокруг себя разбрасывают, могу челюсти повредить, если не заткнутся.

Даманский поднял с газона мою школьную сумку и, бережно приобняв за плечи нежно повёл меня в сторону дома. Я не сопротивлялась. Адреналин в моей крови ещё зашкаливал, и я опасалась, что сорвусь и наделаю нехороших дел. Поскорее уйти подальше от всех было самым лучшим решением в сложившихся обстоятельствах.

— Ты как? Сильно они тебя? Болит где-нибудь? — заботливо расспрашивал Даманский.

А я с интересом рассматривала его. Оказывается, Таманский и Даманский совсем разные. Почему я этого сразу не поняла? Может, просто привыкла видеть это тело с другой душой и другим характером?

— А ты куда собираешься поступать? — вдруг спросила я.

— В строительный. Ты же знаешь, у моего отца строительная фирма. А ты на актрису будешь пытаться?

— Что за глупости! — фыркнула я.

— Ты же сама говорила…

— Мама хочет, чтобы я стала бухгалтером.

— А… Так вот откуда твои улучшенные оценки по математике. Готовишься?

— Готовлюсь…

Мы ещё некоторое время обсуждали подготовку к госэкзаменам и надежды наших родителей и, за беседой, незаметно пришли к моему дому и вошли в подъезд. Окно между лестничными пролётами было частично закрыто фанерной дощечкой и вокруг нас сгустилась немного пыльная темнота.

— Спасибо! — наконец, решилась я поблагодарить за заступничество Даманского.

И сделала то, на что собиралась с духом всю дорогу — впервые в жизни я первой поцеловала парня.

Он тут же подхватил инициативу и впился в мой рот с такой страстью, что слюнявые поцелуйчики Таманского и рядом не стояли. Его руки уверенно шарили по моей груди, безошибочно находя пуговки и ловко расстёгивая их. Горячие пальцы смяли сосок, и я громко застонала от головокружительных ощущений.

Внезапно Даманский дёрнулся и резко выпрямился.

— Ах, вы ж бесстыдники! — кричала моя мама и била парня раскрытой ладонью, не глядя, куда попадает.

Я даже не соображала, что она кричит. Дрожащими руками быстро всовывала грудь в чашечку бюстгальтера и застёгивала блузку. Даманский закрывал меня собою, молча принимая удары. Я выскользнула из-за его спины и стремглав побежала в квартиру.

Остаток дня мама была настолько на меня сердита, что совсем не разговаривала со мной. А я благоразумно старалась не попадаться ей на глаза. Мышкой сидеть в крошечной комнате Марины было тоскливо и неспокойно. Я, с разочарованным удивлением, размышляла о том, что у моей копии есть и мама, и папа, но она, оказывается, безумно одинока в своей семье. После того, как её, то есть меня… но ведь сейчас я и есть она… избили в школе и впервые в жизни очень интимно приласкал парень, а я не могу пойти за защитой к отцу или за советом к матери. Почему так?

В четверг на занятиях многих одноклассников не было. Заметно, что посещаемость в последние дни учёбы, когда остались позади все контрольные, и во всю шла подготовка к госэкзаменам, становилась всё хуже. Меня никто из вчерашних нападавших не задевал и не заговаривал со мной, не наблюдалось страха ожидания наказания или расплаты за содеянное, словно, и не было массового избиения маленькой тоненькой девочки за глухой стеной спортивного зала.

Кутяпов утром шарахнулся в сторону и обошел мою персону широким полукругом, едва заметил. Девочки на переменах собирались группками и вели разговоры, если не об экзаменах, то во всю обсуждали будущий выпускной вечер, точнее, планируемые наряды. Я, невольно прислушавшись, была потрясена — оказывается, некоторые собирались брать платья на выпускной бал напрокат и даже не стеснялись говорить об этом!

Даманский явился только к третьему уроку и сел рядом на пустующее место за моим столом. На большой перемене он предложил мне сходить в школьную столовую, и я согласилась. Словно фильм ужасов посмотрела! Толпа детей разного возраста с разнообразными воплями неслась в узкие двери, потом брала на абордаж буфет и место раздачи пищи. В столовой не было скатертей на столах, раздельных зон для разных возрастов, официантов в ВИП зоне и самой такой зоны.

— Что ты будешь?

— Булочку и сок. Апельсиновый.

Вскоре Даманский вернулся с трофеями после короткого сражения с очередью возле буфета, и мы устроились за длинным столом у самого окна.

— Сильно тебе вчера от матери досталось?

— Нет. Ты весь основной удар принял на себя, а я трусливо бежала с поля сражения и позорно укрылась в своей комнате.

— Нет, не так. Я прикрывал наше тактическое отступление, в связи с превосходящими силами противника.

— Да. Так звучит красивее.

Дальше наша шутливая беседа, слово за слово, сплеталась легко. Перемена пролетела быстро и незаметно.

А после занятий мы пошли домой вместе. Иногда в моей голове проскальзывала колющая мысль, что завтра пятница и я навсегда уйду из этого мира. Из-за этого немного печальная прощальная нотка звенела в нашем разговоре всю дорогу и Даманский явно чувствовал её, но не понимал. Мне очень хотелось, чтобы напоследок Саша ещё хотя бы раз меня поцеловал и приласкал так, как вчера в подъезде, но он просто вёл меня домой и старался развлечь разговором. Я считала убегающие сквозь пальцы минуты, а он ошибочно думал, что у наших отношений впереди чуть ли не целая жизнь. Мне же отчаянно не хотелось сегодня с ним расставаться. Между тем, небо начало темнеть, поднялся ветер и нагнал грозовые тучи.

— А ты где живёшь? Успеешь домой до дождя?

— Далековато. В частном секторе.

— Правда? В секторе? Как интересно! А покажешь свой дом?

— Пошли хоть сейчас, посмотришь, если хочешь.

— Хочу. Сейчас только быстренько к себе заскочу, школьную сумку оставлю и переоденусь. Ладно?

Я вернулась уже через десять минут, и, под предлогом осмотра дома, снова шла рядом с Даманским. Выяснилось, что частный сектор — это дома в черте города на один или два этажа с крошечным участком земли вокруг. У нас такие только в посёлках за городской чертой.

На подходе к Сашиному большому двухэтажному дому за сплошным серым забором небо сильно потемнело, полыхнула молния, громыхнуло и, словно из ведра, сплошным потоком хлынул ливень. Моё платье и бельё мгновенно промокли до нитки и плотно облепили тело. Даманский прямо ел меня глазами.

Минуя красиво оформленную прихожую, он сразу потянул меня на второй этаж и завёл, судя по всему, в свою комнату.

— Снимай мокрое, пока не простыла перед экзаменами, и вешай на полотенцесушитель. Лучше принять горячий душ на всякий случай. А я тебе сейчас быстро подберу во что переодеться, — сразу открыл он мне дверь в ванную, а сам кинулся к шкафу-купе в стене.

Я послушно разделась и шагнула в душевую кабину. Горячая вода быстро согрела озябшее тело. Внезапно стеклянная дверка отъехала и снова захлопнулась. Сильные властные руки легли на мою грудь, обхватывая пальцами соски и сразу начиная теребить их. Чуть ниже поясницы, между ягодицами пугающе упёрлось что-то горячее и твёрдое.

Я растерялась. Впервые в жизни оказалась голой с парнем. Это странным образом делало меня какой-то совсем беззащитной. Даманский уже целовал. Теперь он сплел свои пальцы с моими и поднял их высоко над головой, прижимая меня к прозрачной стенке.

Моё мокрое обнажённое тело было полностью доступно его горячим губам и языку. Жадными, всасывающими нежную чувствительную кожу поцелуями, он помечал меня везде, долго не отрывался от губ и сосков. Я уже жалобно стонала, задыхаясь и мелко дрожа, от его ласк. Не могла удержать в себе новые ощущения, которые получала от своих первых в жизни безумно интимных ласк. Мои несчастные мозги расплавились в кашу. Я, незаметно для себя, превратилась в покорную тушку, послушно и охотно выполняющую все команды Даманского, отдаваемые жарким хриплым шёпотом.

Наступил момент, когда я стояла, наклонившись, упираясь руками в нижний бортик душевой кабины и широко расставив прямые ноги. Тяжёлая рука Даманского давила на поясницу, заставляя меня прогибаться, его член медленно, но настойчиво протискивался в моё узкое, ещё девичье, лоно. Сверху на нас моросили горячие капли душа.

Неожиданно сильная, резкая боль от разрыва девственной плевы сбросила горячее наваждение. Я закричала и задёргалась, а Даманский застонал со странным удовлетворением. Наконец, я вывернулась из, удерживающих мои бёдра, рук и осознала, что сижу на дне душевой кабины у ног Даманского и тупо смотрю, как розоватая от крови вода перед сливом стекает, закручиваясь в воронку.

— Кто ты? — услышала я вопрос Даманского и подняла на него глаза.

Он вдруг поднял меня за плечи и крепко обнял, прижимая к себе. Вода из душа продолжала падать на наши головы, размывая лица.

— Ты сестра-близнец Марины?

— Почему ты думаешь, что я не Марина?

— Потому, что Марина недавно уже потеряла со мной девственность. А ты вошла в мой дом явно девочкой. Так кто ты?

— Меня зовут Карина.

— А где Марина?

— Тебе нужна Марина? — я попыталась вывернуться из кольца рук.

Даманский отпустил, выключил воду и сам вышел из душа. Через секунду он яростно натирал меня большим пушистым полотенцем.

— Я всё не мог понять, что происходит? Что в тебе изменилось? Та и не та! Чуть с ума не сошёл! Стерва! Ты мне все нервы вымотала за эту неделю! — и совсем тихо — Я, б. ть, влюбился…

Дома мама всё ещё не разговаривала со мной. А для меня это был последний вечер с ней! Я пыталась заговорить и помириться! Пришла на кухню, но мама сразу вышла и ушла в их с папой спальню, закрывшись на защёлку. Я упёрлась лбом в бездушную дверь и тихо заплакала.

Думала всю ночь, извертевшись в постели, так, что сбилась вся простынь. Под утро я решила, что не могу так уйти. Но мне нужно вернуться домой, хочу увидеться с папочкой! Я за ним страшно соскучилась! Потом я должна проверить, что Марина не натворила там дел, набраться сил и немного отдохнуть в привычной обстановке. А через неделю вернусь и нормально поговорю и с мамой, и с Даманским.

В пятницу на занятия не пошла, потому, что уснула только рано утром. Проспала, как сурок, весь день и, проснувшись, сразу побежала в клуб культуры. Спустилась в подвал, вошла в комнату с зеркалом. Трогала его, смотрелась в него, вытерла пыль, делая чётче своё отражение — ничего не происходило! Тянулись минуты… Прошёл целый час! Потом второй… Ничего. Я уже была в отчаянии, когда мои пальцы, лежащие на зеркальной глади, почувствовали живое тепло. Цепко схватила тонкую руку и дёрнула на себя, одновременно, с силой всем телом толкаясь в стекло. Оно мягко приняло меня и, в протискивающемся в обратную сторону теле, я узнала Марину и успела сообщить ей: «следующая пятница».

Если поймёт и придёт, значит вернусь и помирюсь с мамой, исполню её мечту увидеть дочь, обучающуюся на бухгалтера. Ну, и с Даманским поговорю. А то, услышав его признание, молча быстро оделась, в приготовленную им одежду, и позорно убежала, а он не стал догонять. Обиделся?