Глава 3

Марина

Эта ночь была самой гадкой и самой длинной в моей жизни. Горели следы от ремня, саднило между ног, но всё это были такие пустяки по сравнению с тем, как мучительно корчилась душа от жгучего стыда, от страха, от неизвестности, от разочарования. Мне отчаянно хотелось бы спрятаться от мира где-нибудь в глухом лесу или на необитаемом острове и больше до самого конца жизни не видеть людей.

Самое нелепое, что чуть ли не весь последний год, я не раз и не два, поглаживая себя в душе, фантазировала, что занимаюсь сексом с самим Даманским. Сейчас противно об этом вспоминать, но, Боже, ты мой, какая же я была дура! Когда видела его в школе, мечтала, хотя бы о мимолётном внимании к себе. Вспомнила о том, что оторвавшуюся с его рубашки пуговицу, я целую неделю носила в кулаке, представляя, как подхожу и отдаю. Придумывала наши диалоги, представляла его вежливую благодарность, милое приглашение пойти с ним куда-нибудь. Пуговица так и осталась у меня, лежит сейчас в шкатулке с моими немногочисленными драгоценностями: золотым колечком и серёжками.

При мыслях о своих глупых мечтах, об этой дурацкой пуговице, сквозь приглушенные подушкой рыдания у меня прорывался неестественно громкий гикающий смешок. Я тут же испуганно затихала потому, что, если бы папа его услышал, ремень скорее всего был бы снова пущен в дело. Как же! В семье трагедия — дочь оказалась прирождённой шалавой и проституткой — а мне смешно.

Время от времени, нелёгкие думы крутились и вокруг родителей. Что теперь будет? Мама мне часто, особенно в последнее время, говорила, что я несерьёзная, а папа всегда добавлял, что не довожу дело до конца, что думаю только о мальчиках и тряпках. Я возмущалась, обижалась, спорила…

А теперь появилось такое веское доказательство их правоты, подтверждение всех их этих нелестных характеристик: дочь пришла со школы ночью, в чужой мужской рубашке, со следами секса между ног. Про следы, кстати, мама узнала, когда, прямо в прихожей, мне юбку подняла. Я с неожиданной обидой вспомнила, как она сразу накинулась на меня с упрёками, едва я вошла в квартиру. Пока мама хваталась за телефон и набирала отцу, она громко спрашивала, где мои школьные вещи и почему не позвонила, кричала, что бедный отец бегает, меня ищет, не в силах усидеть дома. А потом она, вдруг, дёрг подол вверх! Я тупо стояла, раскрыв рот, и молчала. Мама осмотрела меня внимательно: лицо, руки, ноги, потом презрительно скривилась.

— Она дома, Валера. Пока мы с тобой с ума сходим от беспокойства, твоя дочь с каким-то мальчиком в постели забавлялась. Даже душ не соизволила принять, так домой прибежала. Наверное, у него родители домой нагрянули и спугнули юных любовников. Возвращайся… — у мамы вырвались рыдания, и она отложила мобильный.

— Мама я не хотела, он меня насильно, — наконец, тоненько пропищала я и жалобно шмыгнула носом.

— Я вижу, что ты, и правда, плакала. Но понимаю, что скорее всего, после того, как отдалась своему парню. Что? Не понравилось? И не ври про «насильно»! На тебе ни одного синяка, ни единой царапинки! Ты не сопротивлялась ему совсем! — мама уже кричала и хлестала меня по щекам.

Я чуть оттолкнув с дороги маму, побежала в ванную. Вслед неслись её обвинения и оскорбления:

— Вырастили с отцом шлюху! В голове только гульки и мальчики! Все самые большие жизненные интересы под юбкой! В певички она захотела! Там точно, всё через постель! Проститутка! Шалава мелкая!

Шум воды не заглушал обидных слов матери и по всему выходило, что единственная дочь для них с отцом оказалась сплошным разочарованием.

Вымывшись, прошмыгнула в свою комнату. Улеглась в постель в слабой надежде, что ночь хоть как-нибудь закончит этот ужасный день.

Но вскоре хлопнула входная дверь и послышался разговор родителей.

— Валера… она была с мальчиком… у них был секс… Валера… — как не вслушивалась, не могла всё расслышать.

Через пять минут в мою комнату влетел отец, сдёрнул на пол одеяло, которым до этого я накрывалась с головой, и я почувствовала первый удар по бедру. Сначала стало так страшно, что даже было не больно. Но новые хлёсткие удары всё сыпались и сыпались. Чувствительность к телу вернулась сокрушительной волной, и я взревела, задёргалась, извиваясь на постели, как червяк, неудачно пытаясь избежать новой обжигающей боли.

— Валера… Валера… — слышался встревоженный голос мамы.

— Ты у меня побл. дствуешь ещё! Я тебя научу, как надо себя вести! Много воли дали! Никаких гулек! Только занятия! — кричал отец, когда лупил меня, и добавил, уже уходя с матерью, — И к Раисе Моисеевне заниматься вернёшься. Интеллигентная женщина, плохому не научит! Никакой певичкой ты не будешь, но занятия с ней не помешают, чтобы времени на дурные мысли не оставалось!

Ночь начала сереть, уступая время новому дню. Я уже не плакала, просто лежала, бессмысленно изучая потолок. Обиды на маму с папой не было. Их поведение можно понять. Нет, не то, чтобы родители меня лупили, хотя раньше изредка случалось, когда была маленькая. Помню, постоянно доставалось, особенно, в первом классе, когда надо было привыкать к школе. Тогда ремень даже на специальном крючке в моей комнате висел. Но в последние годы меня уже не били, разве только, грозились иногда несерьёзно.

Самое обидное, мама всё правильно про меня угадала. Я сама во всём виновата! Послушно пошла с Даманским туда, куда он повёл, совсем не сопротивлялась, пока его член уже не оказался внутри меня, только потом. Да, что там говорить! Больше того, до этого жуткого дня, я часто мечтала о чём-то подобном с ним, с Сашкой! Получается, не его вина, что мне просто не понравилось. Как же всё это стыдно!

Хорошо, что следующий день — выходной, хоть в школу не нужно идти. Родители целый день провожают взглядом каждое моё движение. Будто, я прямо сейчас, на кухне, займусь проституцией. После завтрака под пристальным контролем отца сразу сажусь за учебники. Собирались сегодня с девочкой в торговый центр, там развлекательная зона, но теперь, не может быть и речи. Позвонила ей, соврала, что отравилась.

День тянулся медленно, лишь изредка ненадолго ускоряясь. Его течение было чем-то похоже на движение дождевой капли по стеклу. На улице, кстати, с самого утра хлестал сплошной ливень. Погода будто поддерживала меня, даже казалось, я не один на один со своими бедами.

После бессонной ночи сильно хотелось спать, но отец, регулярно заглядывающий в комнату, не позволил лечь в кровать. Чтобы не уснуть прямо на учебнике, я отрывала взгляд от страниц книги и поднимала голову к окну, следила за сбегающей по стеклу водой. Мне всегда было странно: почему она не катится ровно вниз? Почему путь дождевых капель по гладкой прозрачной поверхности так изломан и неравномерен? Эти размышления отвлекали от горьких мыслей, успокаивали и я не заметила, как уснула.

Проснулась, лёжа щекой на столе. Подняла голову и воровато оглянулась на входную дверь. Вроде бы, пронесло… Скоро мама позвала помогать готовить обед.

На кухне стояла напряжённая тишина. Лишь изредка раздавались короткие указания мамы или мои вопросы по ходу готовки.

Наконец, мама не выдержала.

— Кто он?

— Кто?

— С кем ты вчера кувыркалась?

— Одноклассник.

— Господи! На следующей неделе собрание по организации выпускного! Как мне в глаза людям смотреть? Фамилия?

— Даманский.

— Прекрасно! Да, у него же отец бандит! Смотрит на людей, как на пустое место! И сын его, наверняка, такой же! Яблочко от яблони… Держись от него подальше! Чтобы немедленно прекратила с ним какие-либо отношения! Узнаю, что продолжаешь с ним свои делишки — скажу отцу! И больше защищать тебя не буду! — мама кипятится, пыхтит и бесполезно ей объяснять, что от меня не всё зависит, легче согласиться.

— Да, мама, хорошо. Я поняла.

Что угодно скажу, лишь бы скорее прекратить этот разговор.

Обедаем молча. Кажется, что столовые приборы не позвякивают, ударяясь о тарелки, а гремят, как тревожные колокола.

— Уберёшь со стола и возвращайся к урокам, — сухо бросил папа, уходя с кухни.

Воскресенье прошло так же, как суббота, с той разницей, что на улице было солнечно и в распахнутое окно доносились звонкие голоса детей, гуляющих во дворе. Внешний мир жил своей жизнью и был равнодушен к моим проблемам.

Утро понедельника началось с наставлений родителей, как я должна себя вести и как, вообще, ведут себя порядочные девочки. Судя по иносказаниям папы я к ним уже не относилась, но должна попытаться хотя бы выглядеть, как они. Почему-то отныне мне запретили распущенные волосы.

— Нечего ходить лохматой лахудрой. Заплети косу, — уже, когда я собралась выйти, приказала мама.

Ещё бы бантик приказала навесить! На улице стаскиваю резинку и расплетаю волосы. Терпеть не могу косу.

В классе каждый был на своей волне. Я скользнула взглядом по тем, кто пришёл раньше меня. Даманский уже сидел на своём обычном месте, в третьем ряду у стены, уткнувшись в учебник. На моё тихое безликое приветствие всем сразу, даже головы не поднял. Прошла к своему месту, начала готовиться к первому уроку. С удивлением заметила, что мои руки немного дрожат, когда доставала из сумки всё, что нужно, стоя спиной к проходу между столами.

Услышала весёлые звонкие голоса вражеской троицы. Вика, судя по направлению звука, явно пошла садиться к Даманскому. Аня, проходя мимо меня, толкнула в спину плечом. Я не упала, вовремя выставила руку и упёрлась в стол. На Анькин выпад я никак не отреагировала, молча села на место. Ольга, которая шла вслед за подругой, погрозила мне пальчиком с противной ухмылкой.

Большинство из наших после уроков ходили на курсы или к репетиторам для подготовки к определяющим всю жизнь экзаменам. Ещё осенью родители меня тоже планировали отправить на такие же, но тут маму внезапно уволили, и она только весной нашла новое место работы. Пока мы жили только на папину зарплату, немного экономили, в том числе и на моих курсах.

К концу года дополнительная подготовка большинства очень чувствуется. Учителя теперь не рассусоливают темы, считая, что всем понятно. Я с некоторых пор начала отставать в учёбе, никакая самоподготовка не заменит занятия с репетиторами или на тех же специальных курсах.

Сегодня, когда отвечаю у доски, неуверенно мямлю, хоть и учила. Я просто не могу сосредоточиться, чувствуя на себе взгляд Даманского.

На большой перемене, стою почти одна в коридоре. Изредка кто-то пробегает мимо, не обращая на меня внимания. Я не хочу идти, ни в столовую, после того, что случилось в пятницу, ни на улицу, куда вышли подышать тёплым весенним воздухом, или сигаретным дымом, большинство наших.

Внезапно в противоположном конце пустого коридора появляется Даманский. Я быстро отворачиваюсь, невидящим взглядом смотрю в окно и слушаю гулкие шаги, которые звучат всё ближе и ближе ко мне.

— Цыпликова, иди за мной, — бросил он, проходя мимо.

В нечётком отражении на оконном стекле я видела его, Саша даже не повернул голову в мою сторону.

Несколько секунд, с бешенно бьющимся сердцем, я продолжала стоять неподвижно, принимая непростое решение, а потом повернулась и обречённо пошла за ним. Я не могла противостоять ему. В нашей школе никто не мог этого сделать.

Даманский повернул к актовому залу, и я начала нервничать сильнее, если такое возможно. Неужели он ведёт меня туда, где в пятницу нагло забрал мою девственность? Да, нет! Просто, Саша хочет поговорить без свидетелей, а в актовом зале сейчас пусто.

Мы вошли в зал, и я мимоходом удивилась, что у него снова есть ключ. Он закрылся им изнутри, оставив торчать в замке, и повернулся ко мне. Я наивно смотрела на Даманского и глупо ждала каких-то слов. А он с кривой ухмылкой просто развернул меня к себе спиной и сильно надавил между лопаток, заставляя наклониться и упереться ладонями в сиденье из фанеры крайнего в длинном ряду кресла. Одновременно, второй рукой, он задрал на талию юбку и сдёрнул вниз трусики. Я громко взвизгнула, но тут услышала такое, что сразу заткнулась.

— Ты хочешь, Цыпа, чтобы к нам присоединились мои друзья? Если нет, закрой рот и будь послушной девочкой, — прошипел он мне на ухо, с усилием проталкивая член в моё сухое сжавшееся лоно.

И я захлопнула рот, молча терпела насилие и плакала беззвучно, только пищала жалобно, когда было особенно больно. И, как велено, была послушной. Больше того, я была послушной всю следующую неделю. Если бы не страх перед родителями, прогуляла бы школу. А так… Старалась обмануть саму себя и представить, что то, что между нами происходит — это просто такие отношения в паре. Но, если меня изнасилуют сразу несколько одноклассников, не уверена, что захочу после этого продолжать жить.

Даманский отводил меня в актовый зал или дальше, в костюмерную, каждую большую перемену. Я всегда беззвучно ревела во время секса с ним, хотя со вторника, Сашка чем-то смазывал член и больше не было больно, только стыдно и неприятно. Я заметила, что мои сопли начали его сильно раздражать. Он даже иногда старался сделать так, чтобы мне стало приятно, гладил, целовал, лизал, но поздно. Я уже слишком сильно не хотела видеть его. Желательно никогда в жизни! К пятнице от прежней влюблённости в школьного идола остались рожки да ножки. Я его уже терпеть не могла!

В самом конце учебной недели, на последнем уроке, Вика подставила мне подножку в кабинете химии, и я растянулась на полу в полный рост, уронив реактивы, которые несла в руках. Я очень больно ударилась, в какой-то момент даже дух забило. Из разбившихся пробирок всё пролилось, на моей блузке появились некрасивые пятна. Один осколок порезал палец. Я зажала рукой рану и пошла к умывальнику в углу кабинета, смыть кровь. Повернула кран и сунула палец под воду, по щекам сами собой текут слёзы, а за спиной звенит весёлый хохот и сыпятся обидные шуточки одноклассников. Даманский хохотал вместе со всеми.

— Не рыдай, Цыпликова! Жизнь полна взлётов и падений!

— Твои цыплячьи ножки такие тонкие, что уже не держат?

— А наша Цыпа бежит как та курица, от петуха: «Если остановлюсь, то подумает — доступная, если убегу — дурой буду!». Ладно! Побегу и споткнусь! — я узнала голос Даманского, который утонул в угодливом хохоте, — для кого споткнулась? Вроде, никто не гнался, а?

Ещё часа не прошло после того, как он мял мои груди в костюмерной и толкался внутри до изнеможения. Под конец его усилий, мне уже стало больно, несмотря на смазку. А сейчас смеётся…

Я и так ненавидела его с каждым новым днём всё больше, но именно сейчас, казалось, наступил некий пик. У меня даже слёзы высохли. Молча подмахнула щёткой битые стёкла в совок, взяла свои вещи и ушла, даже не оглянувшись ни на кого. Завтра, к счастью, будет выходной, потом, ещё две недели — и конец учёбе, экзамены, выпускной. Я забуду последний школьный месяц, как страшный сон.

Вечером было занятие у Раисы Моисеевны, в клубе культуры. Когда оно закончилось, домой идти не хотелось, и я осталась, присела в углу кабинета на стуле.

— Милая, ты не торопишься? Отнеси, пожалуйста, реквизитору этот инструмент. Виктор Михайлович обещал посмотреть. Его мастерская в подвале, в самом низу, ещё ниже костюмерной, — попросила учительница.

Слово «костюмерная» неприятно резануло слух. Я согласно кивнула, торопливо взяла футляр и пошла выполнять задание.

Виктора Михайловича внизу не оказалось. Мастерская была заперта. Оставила футляр у двери и стала заглядывать в соседние помещения. Слева тоже было закрыто, а справа, при повороте ручки, деревянная створка легко поддалась, открыто. Я заглянула.

В глубине комнаты блеснуло, отражённым из коридора светом, огромное старинное зеркало в резной деревянной раме. Мой неясный облик в нём показался мне странным, и я приблизилась. В пыльной комнате было темно, света из открытой двери в полутёмный подвальный коридор, было мало. Я сама себе в зеркале казалась всего лишь силуэтом и не понимала, что меня так смущает.

Осторожно подошла ещё ближе. На полу лежали длинные тени, зеркало казалось мне древним, его мутная глубина завораживала, затягивала. Я загляделась на своё отражение и возникло неправильное ощущение, что оно живое.

Между мною и моим отражением было стекло, но…

Вдруг внутренности обдало холодом от страха и понимания несоответствия: мои волосы были распущены, а у отражения они были свёрнуты в две гульки по бокам! Я замерла, не смея отойти от стекла.

Мы стояли, такие похожие, и настороженно смотрели друг на друга. В глазах моего отражения сверкнули, ослепляя, неведомые звёзды, и я на миг отвела взгляд. Вдруг, слышу свой тихий голос:

— Кто ты? Ты настоящая?

Я с ужасом уставилась на своё отражение. В маленькой подвальной комнате повисла звенящая тишина.