Глава 3. Счастье пришло, когда я поняла, что хоть жизнь и не повязана бантиком, это все равно подарок.

А Вам скажу так:

Женитьба — это как тюрьма, всё сходиться, и там и там свидетели, нельзя гулять, личные вещи конфискуют, весь день под надзором, не зря говорят «Заключение брака»!

Скажу больше:

Только холостой человек может блестяще мыслить, писать гениальные стихи.

Вот Есенин написал:

«Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым».

Гениальные стихи, потому что — неженатый.

Если был бы женат, он бы так написал :

«Я жалею, я зову, я плачу.

Денег нет, ушли, как с яблонь дым,

на работе сутками ишачу,

на хрена женился молодым!»

Мне по ночам снятся кошмары. Как будто в окно моей спальни, на 4 этаж, в полнолуние, залезает Лариса Гузеева и говорит: «Давай поженимся?»

Просыпаюсь в холодном поту в предынфарктном состоянии.

Валерий Четокин

За моей спиной громко заулюлюкала, зашумела толпа, судьи поспешно встали со своих мест и стали спускаться с помоста. Священник, кстати, тоже торопливо отошел. А мой теперь уже муж рухнул на одно колено и уперся головой мне в живот.

«Да едрить твою налево! Поздно вставать на одно колено и предложение делать! Мы уже женаты! Все-таки вырубился?» — пронеслось у меня в голове. Я подняла его голову двумя руками. Единственный глаз был закрыт, а сам он еле держался вертикально.

— Госпожа? — раздался рядом тихий осторожный голос.

Я посмотрела с помоста. Толпа стала рассеиваться, поняв, что представление закончено. Рядом с помостом стоял мужчина и комкал в руке шапку, которую явно только что стянул с головы, когда обратился ко мне.

— Да? — вскинула я бровь.

— Я могу помочь.

— Не откажусь, — мило улыбнулась я, но мужичонка сделал шаг назад.

«Да что такое? Нужно потренироваться в доброжелательности, а то все мою милую улыбку почему-то за оскал принимают», — и я осмотрелась.

Рядом еще мялся молодой священник или помощник, что подавал на церемонии кольца, и какой-то типчик с кучей бумажек.

— Госпожа, вам нужно оплатить пошлину за церемонию, — робко попросил помощник священника.

— А еще штраф мужа за бродяжничество и пьянство, — подошел второй.

Муж при этих словах захрипел и заскрипел зубами, я же вцепилась в его волосы рукой, призывая помолчать, и вдавила его голову себе в живот.

Я вздохнула. «Только поженились, а я уже его выпивку проплачиваю. Что-то дальше будет?». Вслух же, мило улыбнувшись, постаралась как можно ласковей сказать:

— Я все оплачу. Но не могли бы вы мне помочь погрузить мужа в телегу? Боюсь, сам он идти пока не может.

— Я вот и подошел телегу свою предложить… Отвезу, куда госпожа прикажет.

И мужичок проворно взобрался на помост.

Я наклонилась и подняла лицо мужа:

— Соберись, дорогой, — с сарказмом сказала я.

Ну потому что и в самом деле «дорогой»!

Я с одной стороны, а мужичок с другой. Так, подпирая супружника, мы спустили его с помоста. При этом радовало, что он и сам худо-бедно, но переставлял ноги.

До телеги, что была «припаркована» рядом с виселицей, мы дошли быстро.

— Я должен был тело отвезти после казни, — брякнул мужик, а «тело» застонало и снова заскрипело зубами.

— Я поняла, — снова продемонстрировала я свой лучший оскал.

«Местная труповозка, значит! Мило. Свадебный лимузин подали! Катафалк мечты! Наше лучшее свадебное предложение!» — мне и самой захотелось заскрипеть зубами, но выбора не было.

— Мне даже заплатили уже с приказом доставить тело. А мне все равно, живого везти или мертвого. Так что много я не возьму, — поспешил расхвалить свои услуги мужичок.

«Вот еще одна странность. Оплатили вперед? За тело? Да кому оно нужно? Я точно помню, возле легендарной королевской виселицы Монфокон, да и той, что в Порт-де-ла-Рош, рядом были такие ямы, куда трупы и скидывали, никуда не увозили и сильно не церемонились. Да и висели они в качестве устрашения долго, пока в скелеты не превращались», — я и сейчас глянула на виселицу и увидела два болтающихся скелета. А тут озаботились тем, чтобы увезти куда-то тело. А куда? И главное, зачем? Вопросов больше, чем ответов. Но искать мне их сейчас некогда. Пора ноги уносить. Все происходящее мне не нравится все больше и больше!

Я вернулась и рассчиталась и со священником, и с секретарем суда, как он сам представился. Это ополовинило мой мешочек с деньгами. Секретарь, кстати, выдал мне расписку. И я взяла. Ну мало ли? Пригодится костер разводить.

Я вернулась к телеге, и муж попытался приподняться. Избили его знатно. Живого места не было, и я очень надеюсь, что никаких серьезных повреждений нет, кроме сломанных ребер. Только внутреннего кровотечения мне и не хватало. Зачем тогда, спрашивается, спасала? Тут явно в камышах операционной не предвидится.

— Я могу отвезти к местной знахарке или в трактир. Там на втором этаже комнаты сдают, — предложил мужичок.

— Нет! — хором ответили мы с мужем.

Он уставился на меня единственным глазом, явно пораженный.

— Похвально, что наши желания так совпадают, — выдала я и повернулась к мужичку. — Как зовут?

— Лейф Гудмундссон, госпожа.

— Лейф, в город мы не поедем. Я покажу куда. Тут не так далеко. Довезешь, и я с тобой расплачусь, — кивнула я и покосилась на чахлую кобылку.

«Троих она явно не вывезет», ­— вздохнула я. «Боливар и одного-то с трудом осилит, а я своих не бросаю. Тут Буцефал нужен*, а раз его нет, идем пешком».

— Как скажете, госпожа, — и мужичок, проворно взяв вожжи, повернул свою телегу прочь от города и виселицы.

— Ты пойдешь пешком? — удивленно прохрипел муж, видя, что залезать в телегу я не пытаюсь.

Он снова приподнялся с соломы, которой было устлано дно телеги. Правда, соломы было немного, и, по сути, он лежал на голых досках.

— Лежи! Нужно убираться отсюда побыстрее. Не нравится мне тут, — и я повела плечами и накинула на голову капюшон. — Если лошадь встанет на полдороге, нам это не поможет. Да и быстрее так будет, — скептически покосилась я на чахлую лошадь, явно знававшую лучшие времена.

Вперед мы двинулись довольно быстро, потому что я шла первая, показывая дорогу и задавая хороший темп. За мной, еле-еле душа в теле, плелась лошадь и мужичок, который тоже не рискнул сесть в телегу и шел рядом.

Так мы и шли по дороге вдоль распаханных полей прочь от города, до которого я так и не добралась, и от мрачной виселицы. Мужичонка помалкивал. Я же боялась его о чем-то спрашивать. Ни к чему мне лишние разговоры. Хотя вопросов у меня было очень много.

Мы добрались до леса, и я прибавила шаг. Я оглядывалась на город и все ждала, что оттуда будет погоня. Они явно были уверены, что я пойду в город и остановлюсь в трактире. А значит, никуда от них не денусь вместе со своим свежеиспеченным мужем, которого они так жаждали повесить. И с каждой минутой, анализируя все слова, жесты и взгляды, я понимала, что его точно подставили.

Ветку, на которой висела моя метка, я заметила издалека и остановилась.

Я подошла к телеге и наклонилась к мужу.

— Ты идти сможешь? Я могу договориться, и мужик поможет тебя дотащить. Но я не доверяю ему.

— Нам нужно к реке, — прохрипел он.

— Нужно. Ты дойдешь до нее? — спросила я.

Он снова удивленно на меня уставился.

— Откуда ты знаешь про реку?

Я иронично приподняла брови и скривила лицо.

— Ты хочешь поговорить об этом? Они скоро поймут, что в город мы не пошли, и тогда бросятся в погоню, — фыркнула я.

Муж сел, а потом подтянул свое большое тело и свесил ноги с телеги.

— Я тебя не дотащу. Тут не очень далеко, но все же до реки я тебя не донесу. Довести сумею, — снова подняла я вопрос о насущном.

— Я дойду! — сурово и хрипло сообщил новоиспеченный муженек.

— Дальше мы сами, — повернулась я к мужичку. — Сколько? — прищурившись, спросила я, и видимо что-то было в моем взгляде, потому что цену он не заломил, а запросил медную, явно не слишком крупную монетку.

Я расплатилась, и мужичок помог мне стащить с телеги моего мужа и поставить его на ноги.

— Куда же вы дальше-то, госпожа? Я тут все знаю. Тут жилья нет.

— Проваливай! — прохрипел муж и пошатнулся.

Я поспешно подставила плечо и вздохнула.

«Ну никакой дипломатии! Кто же так грубо с местным населением общается?» — подумала я и, выдав свою самую душевную улыбку, сказала:

— Я справлюсь. Разворачивайся и езжай с миром, Лейф Гудмундссон, — вспомнила я его имя.

Мужичок покивал и развернул свою лошадку. Они поехали обратно в сторону города. Я стояла и поддерживала мужа, не спеша уходить с дороги. Дождалась, когда мужичок отъедет подальше и еще раз обернется в нашу сторону. И только тогда скомандовала:

— Быстро! — подхватив мужа, я нырнула в заросли и поспешила к веревке-метке.

Отвязала ее, не желая оставлять следов, и потащила мужа вперед.

— Река, — хрипел он, с трудом, но все же переставляя ноги. — Нам нужно к реке.

Это было странно, но мне показалось, что ему явно стало легче. Потому что он шел весьма уверенно. Возле виселицы мы его тащили вдвоем. Тут же я справлялась сама, и передвигались мы быстро.

Добравшись до лодки, я сбросила закрывающие ее ветки и загрузила мужа. При этом уложила его на корму, на котомки с моими припасами, подложив под голову мешок с платьями и нижнем бельем. Он был самый мягкий. Муж, как только оказался в лодке, казалось, совсем отключился. По дну лодки я его волочила и устраивала почти бессознательное тело. Но когда я уложила его, он вдруг перекатился на бок, а его рука свесилась в воду. Я вынула руку из воды, но муж застонал и снова опустил ее в реку.

Мне некогда было с ним спорить, тем более я поняла, что он или уснул, или был без сознания, и ответить все равно не мог. «Устрою семейные разборки несколько позже!» — решила я. Чувствовала, что стоит поторопиться.

Я поспешно сняла туфли, а за ними и чулки, оставшись босиком. Скинув плащ и шарф, подоткнув полы своего платья и сложив все в лодку, я начала толкать ее в воду.

Вытолкав лодку, я залезла в нее, все-таки намочив подол, и взяв весла, уверенно стала грести к центру реки. Нужно убираться отсюда, пока они не опомнились. То, что может быть погоня, я не сомневалась.

Кто такие эти самые «они», я и понятия не имела. Просто поняла вдруг, что не чисто все там. И что судьям точно заплатили за этот фарс. Откуда вдруг пришло это знание, плавно перетекающее в уверенность? Я не знала, и пока отмахнулась от размышлений на эту тему.

Именно поэтому я гребла и помогала течению, когда оно нас подхватило.

На мужа я не обращала внимания, мне было не до него. Я удирала.

Природа на берегу была самой обычной. Лес смешанный, и даже все деревья казались мне до ужаса знакомыми. Я еще раньше, пока пробиралась на дорогу к городу и когда волочила обратно мужа, обратила на это внимание.

Река весь день довольно споро несла нашу лодку, я время от времени принималась грести, и только ближе к вечеру начала искать место, где можно было бы причалить. Стало холодать, и на реке я не хотела ночевать. Сыро, да и есть хотелось. А еще мне нужно привести мужа в порядок и осмотреть его раны.

Возможно, стоило заняться этим раньше, но мне сдается, если бы мы не поторопились, то и спасать было бы некого. И тогда уже было неважно, повесили бы его перевязанного, или нет.

Я искала пологий берег, чтобы причалить, но тут лодка выплыла на открытое пространство, и я увидела распаханное поле. А вдалеке виднелась деревня.

Я резко направила лодку к берегу. Мне нужна была помощь. Хотя бы минимальная.

Выйдя на берег, я огляделась. Невдалеке паслись овцы, на поле никого не было видно, а на деревню стали уже спускаться сумерки.

Я накинула на плечи плащ и двинулась к овечкам. Там наверняка есть пастух. Я не ошиблась, и пастухи и в самом деле были. Мальчики были очень молоденькие. «И как им стадо доверили?» — удивилась было я, но тут из травы подняла голову огромная собака, которая сама была похожа на овцу.

Собак я не боюсь, и я легко сделала еще шаг вперед. И вот опять это странное чувство, что собака не кинется. Откуда? Да понятия не имею. Просто обострилась вдруг интуиция.

Мальчики при виде меня встали и с не меньшим удивлением принялись меня рассматривать. Видимо, что-то для себя уяснив, они поклонились мне и проблеяли, совсем как их овечки:

— Госпожа?

— На берегу моя лодка. Мне нужно развести костер и вскипятить воду. Один занимается этим, а второй быстро летит в деревню. Мне нужна еда, яйца, хлеб, молоко. И самое главное, мужская, хорошего качества одежда. Если сделаете все тихо, и никто не узнает обо мне, я накину сверху еще одну монету, — добавив сталь в голосе, сказала я.

При всем этом о прянике я тоже не забыла и достала из кошелька несколько медных монет. Увидев их, мальчики переглянулись.

— Это за работу, — и я кинула им по монетке, которые они ловко поймали.

— За припасы и одежду заплачу отдельно!

Мальчишки ничего не ответили, только один сорвался с места и полетел в сторону деревни.

Вскоре на берегу они разожгли мне костер. Я, когда причаливала, и не заметила, что там было место для него. Видимо, рыбаки? Или кто-то, кто так же, как я, причаливал? Но костер горел, и над ним был подвешен котел, в котором довольно скоро забурлила вода.

— Одежда, госпожа! — смущенно сказал мальчик и протянул мне камзол из тонкой, хорошо обработанной кожи. К нему шли похожие штаны. А вот рубашка и плащ были худшего качества.

— Откуда такое богатство? — с удивлением рассматривая дорогие вещи, спросила я.

— Нашли в кустах. Они в крови были, но мамка отстирала. Там еще рубашка была, но ее было не отстирать. Мама распорола и перешьет. Плащ весть в крови и рваный. Его тоже решили перешить. Мы подобрали другие, — переглянувшись, сказали мальчики.

«Раздели чей-то труп? Разбойничье нападение? Вполне возможно. Но выбирать не приходится», — и я забрала всю принесенную одежду, на глаз прикинув, что она с довольно крупного мужчины, и мой муж должен влезть.

— А вот еще, госпожа… Не купите? У нас такие носить некому. А в город на ярмарку везти хлопотно, — и мальчик достал из холщового мешка, из которого они извлекали одежду, мужские кожаные сапоги, совершенно точно очень дорогие.

Я как-то об обуви даже и не подумала. На ногах у муженька были странные ботинки с открытыми пальцами, явно снятые с кого-то другого. Там вообще от обуви было одно название и подошва. Все остальное держалось на честном слове. Обувь у муженька давно уже каши не просила. Она просила упокоиться с миром.

Я взяла один сапог и, направившись к лодке, приложила его к ноге мужа. Сапог был идеальным по размеру. Я бы даже сказала, что с этой ноги его и сняли.

— Да, — вернувшись к мальчикам, сказала я. — Сапоги я тоже беру.

Все это время я перебирала травы, что были в моем распоряжении. Сортировала и готовила из того, что было, мазь на основе масла из своих запасов. А еще насобирала подорожника, что рос здесь в большом количестве у воды. Я не сильна в травах, но знаю то, что известно и так всем. Ну… хорошо, почти всем.

Подорожник обыкновенный всегда использовался как кровоостанавливающее и ранозаживляющее средство. Ромашка аптечная всегда применялась для компрессов и полосканий, снимала воспаление. Ее я тут же насобирала вместе с подорожником. Шалфей, что прекрасно помогал при обработке ран благодаря своим антисептическим свойствам, я нашла у себя в запасах и определила по запаху. А еще тут же в поле я нашла два растения календулы лекарственной. Ее издревле использовали при ранах и ожогах. Ничего мудреного я не делала. Это знают почти все. Назначения многих трав и растений я не помнила и не знала. Но про ромашку и подорожник была в курсе с детства. Разобьешь бывало коленку, и послюнявив лист подорожника, с умным видом прилепишь его и несешься дальше играть.

Вот и сейчас, соединив все эти травы, пока мальчишки носились туда-сюда, я резала их, давила сок и добавляла масло. Поможет? Понятия не имею. Но уж точно не навредит.

— Что-то еще, госпожа? Мы подвесили на огонь похлебку. А ваш котелок с кипятком сняли, — отчитались мальчишки.

— Нет, — покачала я головой, и вручила мальчишкам обещанные деньги. — Это за одежду и за молчанье.

— Мы можем утром принести молока и каши. И хлеба еще? — предложили мальчики, переглянувшись и засовывая монетки… в рот.

— Договорились, — кивнула я.

Я не планировала останавливаться на ночлег рядом с деревней. Так что завтра с утра меня мальчики здесь не найдут, но знать им об этом необязательно.

Могут ли они на меня навести разбойников и воров? Запросто. Но риск благородное дело. Я сильно не выгружалась и скарб не выносила из лодки. Успею ли я в случае нападения запрыгнуть в лодку и уплыть? Не уверена. Но не остановиться и не поесть я не могла. И муженька нужно было хотя бы немного, но привести в порядок.

Я проследила, как мальчики, явно довольные поученным богатством, несутся к своим овечкам, и поспешила сделать все, что задумала.

Я добавила в довольно приличный котелок холодной воды и пошла обтирать муженька. Помыть его полноценно у меня бы все равно не получилось. Но нужно было избавляться от жуткой вони, промыть раны заваренным раствором ромашки и наложить примочки на ушибы и ссадины. Хорошо хоть кровотечения у него нет. Его просто били, а не ударили, например, ножом. Понятия не имею, как бы я зашивала рану. Хотя бы тут мне повезло. Да и внутреннего кровотечения у него тоже не было. Признаков я не наблюдала. Ему бы становилась хуже, а муженек совершенно точно чувствовал себя лучше, чем был. Он пришел в себя и с любопытством следил единственным глазом за суетой мальчишек.

Я вошла в лодку и присела рядом с его телом.

Вынув нож из ножен, я спокойно начала распарывать его штаны. Оставлять это вонючее облачение я не собиралась. Даже на тряпки это добро не годилось. Только сжигать вместе с рубахой-рубищем.

Муж даже не дрогнул, когда я поднесла нож к его штанине. Хотя бы для приличия попереживал за самое дорогое. Но тот ничего не сказал и не пошевелился. Только в его здоровом глазу зажегся странный огонек.

Я выкинула на берег его штаны. Муж приподнялся и помог мне вытащить из-под него рванину. А дальше я с удивлением уставилась на его нижнее белье. Я, признаться, собиралась избавиться и от него. Тем более что мальчики ничего похожего на мужские боксеры мне не принесли. Но на муженьке оказалось вполне приличное нижнее белье. Большие такие семейники, чем-то похожие на мои собственные панталоны.

Я вскинула на него глаза, но никак не прокомментировала.

Разрезать ножом я их не стала, а просто стащила и кинула на дно лодки. Их можно постирать.

Кстати, въедливый запах существенно уменьшился. Такое впечатление, что он был в основном на одежде, а не на теле. Я принялась теплой водой осторожно мыть мужа, аккуратно протирая запекшуюся кровь и смывая грязь.

Муж смотрел на меня странным взглядом, в котором плескалась много всего. Но анализировать мне было некогда. Мне нужно все доделать и сматываться отсюда. Мне еще место для ночлега искать.

Я не смутилась ни на минуту и спокойно вымыла его всего. Я не кисейная барышня, и мужскими причиндалами меня не испугаешь. Муж перевернулся на живот, кряхтя и скрипя зубами. И я обмыла его спину. Спина была в худшем состоянии, по ней били больше всего. Видимо, поэтому он и лежал на боку. Вымыв мужа, я обработала все, что было можно. Но многое оставила заживать так.

На лицо после того, как его вымыла, я также нанесла примочку. Надеюсь, она снимет немного отек, и хотя бы глаз откроется.

Я вылила грязную воду и накинула на мужа одеяло из овечьей шерсти, которое я тоже купила у мальчиков. Видимо, шерсть была от тех овец, что они и пасли.

Я вернулась и сняла похлебку с огня. Муж слегка приподнялся, и я покормила его. Аппетит у него был приличный. Так и не скажешь, что на нем живого места нет.

Все это время мы не разговаривали. Мне было не до этого. Накормив и уложив мужа в лодке со всеми удобствами, я вспомнила о странном предмете, что нашла в своем скарбе. Достав его, я вернулась к костру. Штука явно была жаровней. Маленькая такая, для переноски углей. Я собрала угли в нее, просто зачерпнув их из костра вместе с пеплом.

После этого я залила костер, перед этим спалив в нем ботинки и ветошь.

Вернувшись к лодке, я оттолкнула ее от берега, запрыгнула, и решительно направила ее на середину реки. Нужно отплыть от деревни. Оставаться и ночевать на берегу было опасно.

Работая веслами, я плыла дальше, пока плохо понимая, где я буду ночевать.

* Боливар — имя знаменитого коня из рассказа О. Генри «Дороги, которые мы выбираем», который стал символом эгоизма и предательства, когда его владелец спасся на нем, бросив друга, сказав: "Боливар не вынесет двоих". Фраза стала крылатой, означая, что в трудной ситуации выживет только сильнейший или тот, кто готов пожертвовать другим. Буцефал — кличка любимого коня Александра Македонского, отличавшегося ростом и силой.