Глава 7

До самого вечера я пребывал в чудовищном настроении. Все рушилось! Я, конечно, не ожидал, что они примут мое предложение на ура, но чтобы вот так! Чтобы все развернулись и ушли!

Это уже чересчур, и где же теперь взять денег на мою гениальную операцию. За идею продать новгородцам и ливонцам зерно в четыре раза дороже, моя совесть меня совсем не мучила. И дело здесь не в жадности или черствости, ведь на Новгородчине или в Ливонии не все смогут купить хлеб по такой цене, и скорее всего простой люд будет голодать. Нет, тут дело в знании.

Когда-то я писал курсовую по этой теме и точно знаю, что через год от Новгорода до Риги будет ровно такая цена на хлеб, какую я недавно озвучил. Ведь следующей весной Батый начнет свой поход на запад, и его орды пройдутся разрушительным смерчем по южнорусским землям. Урожая не будет не только на Рязанщине, Черниговщине и в Киеве, но даже на Волыни и Галичине. Дефицит зерна скажется на цене, она поднимется и никогда уже не опустится. Значит, я не заламываю какую-то сверхъестественную цену, а просто немного ускоряю процесс и хочу взять то, что так и так возьмут чьи-то чужие загребущие лапы.

Мотаясь из угла в угол по горнице, я пытался отыскать какой-то иной вариант быстрого получения денег, но новых идей, где раздобыть серебро на закупки, не появлялось. Это бесило еще больше, ведь не будет зерна — не будет сверхприбыли, а значит все мои планы притормозятся или сказать точнее встанут совсем.

Слоняться без дела стало уже совсем невмоготу, но и заняться хоть чем-то не было сил. Все валилось из рук. В голове стояла только злость на самого себя, и вопросы: Что я сделал не так? Почему они даже обсуждать условия не стали?

Прошелся по двору, наорал на Куранбасу, затем еще кому-то попало ни за что. Поискал глазами Калиду, но тот, словно почувствовав мое настроение, как сквозь землю провалился. Солнце уже начало клониться к закату, и я понял, что если сейчас останусь сидеть в четырех стенах, то меня разорвет от злости. Вскочил, думаю, махну на ту сторону Волги, в свой строящийся острог. Там все свое, все крутится согласно моей воле и моим замыслам. Никто со мной не спорит и оскорблений в лицо не бросает, авось полегчает и что-нибудь путное на ум придет.

Вышел с кремля через малые ворота и спустился к Тверце. Здесь торговые причалы и наша плоскодонка на берегу лежит. Кстати, эта нехитрая лодчонка в первый день своего прибытия сюда произвела настоящий фурор. Еще бы, в эти времена из одного ствола получают одну доску, поэтому плавсредство такого размера проще выдолбить. Один ствол — одна лодка, или одна доска⁈ Выбор очевиден.

Наша же лодчонка собрана из пиленных досок, немудрено что до сих пор народ глядит на нее как на блажь миллиардера. Это первая проба моей циркулярки ножного привода, но здесь на правом берегу про мои «изобретения» ничего не знают. Товар готовится к ярмарке и лишняя шумиха мне пока ни к чему. За сохранностью секрета следит Калида, а значит я спокоен, муха без его догляда не пролетит.

Иду, вижу у лодки кто-то стоит. Это дело обычное, любопытных все-еще хватает, так что, не задумываясь, подхожу ближе и узнаю тысяцкого, вместе с ним и одного из купцов, что был на встрече.

Пытаюсь скрыть бурлящее во мне раздражение, но в голосе все равно сквозит недовольство.

— Неожиданно! Чем обязан столь нечаянной встрече?

Оторвав глаза от лодки, Лугота поднял на меня взгляд.

— Да вот пришли на твою лодчонку взглянуть. — Он усмехнулся в бороду. — Занятная вещица.

После этих слов зависла неловкая пауза. В соответствии с нынешними понятиями, после похвалы я должен сказать что-нибудь доброе в ответ, но мне совершенно не хочется этого делать, и я упрямо молчу.

Еще подождав, Лугота все же продолжил.

— Мы тут потолковали между собой… — Его взгляд вновь кольнул меня настороженностью. — Не все согласны со мной, но вот Зуб, да еще кое-кто, сочли возможным прислушаться… — Тут тысяцкий замялся и, переглянувшись со своим спутником, добавил. — Но есть опасения. В общем, такое дело. Прошлой зимой ты попросил, и мы твою просьбу уважили. Зерно всем миром тебе собрали. Теперь люди хотят видеть, что ты слово свое держишь.

Я уже понял весь расклад, и куда он клонит. Эта лодчонка, как доказательство всех тех небывалых слухов, что ходят обо мне по городу. Она словно убеждает, что вложиться в меня можно и нужно, что возможно у меня в запасе еще не одно такое чудо. За этим они и пришли сюда. Глянуть еще раз и еще раз удостовериться, что перед ними не волшебство какое, а дело рук человеческих. Их манит реальность будущей прибыли, но и останавливает не менее реальная опасность попасть в просак.

Все эти мысли читаются на мрачном челе замолчавшего тысяцкого, но я тоже молчу и жду, что же он выберет. Мой взгляд давит на боярина, и тот, резко оборвав тишину, заканчивает свою мысль.

— Так вот что, наместник, я тебе скажу. Ежели ты свой прошлый долг погасишь, то мы с Алтыном готовы обсудить наше с тобой товарищество.

Перевожу взгляд с одного на другого и держу паузу. Мне надо подумать. Урожай собран, и зерно у меня есть, но планы на него у меня были другие. Мыслилось мне сначала его продать, а долг вернуть уже серебром, но по прежней цене. Если же я отдам зерно сейчас, то на продажу у меня ничего не останется. Они, конечно, в своем праве. Я обещал расплатиться осенью, и вот она осень пришла. Нужно держать слово, но делать этого мне очень не хочется.

Неожиданно в голове появляется мысль, как выйти из положения с выгодой для всех, и я неспешно, словно бы обдумывая, озвучиваю его.

— Хорошо! Я готов вернуть долг с процентами, как договаривались, но…

Замолкаю, и Лугота раздраженно не сдерживается.

— Что опять⁈ До чего же ты скользкий тип, фрязин!

Мне всю жизнь до этого говорили, что я слишком добрый и доверчивый, так что воспринимаю последнюю фразу как комплимент и продолжаю свою мысль.

— Я верну ваши тридцать и плюс проценты, еще семь мешков, как мой вклад в наше общее предприятие. Ты, Лугота, их примешь и всех кредиторов успокоишь, но раздавать не будешь. Все вернем после зимних торгов. Я брал его по цене четверть гривны за два пуда, но если все получится как надо, то на ярмарке мы продадим его по пол гривны за пуд. Эту разницу я считаю мы должны поделить поровну между мной и моими заимодавцами. Так я думаю, будет справедливо.

Переглянувшись с купцом, Лугота неодобрительно покачал головой.

— Многим это не понравится. Ты брал зерном и обещал вернуть зерном, а сейчас меняешь правила на ходу. Нехорошо!

На такую предъяву я уже нашел ответ.

— Я не только эти правила меняю. Как ты, наверное, заметил, новая цена вообще зависит от смены правил. Грядут перемены, тысяцкий Твери. — Глядя ему прямо в глаза, протягиваю открытую ладонь. — И тут либо ты со мной вместе будешь строить великое будущее города Твери, либо навсегда останешься старостой этой забытой богом деревушки.

Почти черные прищуренные глаза держат меня под прицелом слишком долго, и моя рука продолжает висеть в пустоте. Я уже начинаю подумывать, что опять ошибся, но тут громадная пятерня тысяцкого сжимает мою ладонь, и над самом ухом звучит его голос.

— Постарайся, чтобы мне не пришлось жалеть об этом дне.

* * *

Низкий частокол кремля на холме, давящее серое небо, а вдоль укатанной зимней дороги немногочисленные избы посада.

«Вот такая она ныне Москва».

Усмехаясь про себя, шагаю вслед за Куранбасой к крайней избе с покатой соломенной крышей. Половец распахивает дверь, и из нутра по носу сразу же бьет вонью гнилой соломы. Сбиваю с валенок снег и вхожу в вонючий теплый закуток сеней, так называемой веранды в русской избе.

«Плевать! — С радостью захлопываю дверь. — Главное — тепло, и нет этого поганого пронизывающего ветра».

К не самым приятным запахам, преследующим меня повсюду в этом времени, я уже привык. Как показала практика, это не великая проблема. Когда ты можешь самым банальным образом замерзнуть насмерть, тепло, какое бы оно не было вонючее, для тебя во сто крат желанней.

Мы здесь уже почти две недели. Приехали в самом начале декабря, сразу же как установился санный путь и начался подвоз хлеба с Низовских земель. В кремль не полезли, там и без нас тесно, остановились в крайней избе на посаде. Тут как раз сходятся дорога с востока, из Владимира, с трактом на юг-запад, на Брянск и Черниговщину.

Хлеб идет в основном большими обозами по десять-пятнадцать саней с охраной, ибо и в мирные времена на дорогах Русских неспокойно, а ныне и подавно. Хотя иногда встречаются смельчаки, едущие самостоятельно на одних дровнях, так называемых крестьянских санях. Но все равно и тем и другим мимо меня не проехать, ибо дороги только две, и обе проходят мимо нашей избы.

Другие приезжие купцы, как и мы, не хотят платить лишнего и предпочитают жить здесь в слободе, а не в кремле. Либо ночуют где-то поблизости и двигаются дальше на Тверь, либо распродают свой товар здесь же на московском посаде. Тем более, что купить есть кому. Кроме нас здесь еще пара новгородских купцов, торговый гости из Пскова, интендант епископа Дерптского, да представитель торговых домов Любека из Риги. Кто-то из них представляет крупных оптовиков, желающих сэкономить, а кто-то просто пытается урвать свой гешефт так же, как и мы. Купить подешевле, а потом впарить подороже на Тверской ярмарке.

Поскольку верхний предел цены на Тверской ярмарки известен и незыблем, то, понятное дело, здесь цена ниже. Мотивация понятна. Не хочешь тащиться в Тверь, лишний раз рисковать на зимних лесных дорогах или торопишься, и не хочешь ждать января, то продавай здесь оптом, но естественно подешевле. Поэтому все покупатели на Москве предлагают ниже четверти гривны за два пуда. Все, кроме нас! Мы даем ту самую ярмарочную цену, что будет через месяц в Твери, и потому реальных конкурентов у нас нет. Слухи разносятся быстро и нам даже зазывать никого не надо, все и так прямиком рулят к нашей избе.

У двери в горницу стоит часовой, паренек лет пятнадцати. По нашим меркам подросток, а в этом времени уже вполне годный для службы. А как иначе, если люди с трудом доживают до сорока. Получается пятнадцать почти середина жизни. Я набрал два десятка таких пацанов из своих, так сказать, невольников. На серьезное оружие и броню у меня денег не было и нет, но и планы у меня на них изначально совсем другие. В моем видении, будущая пешая часть армии делится на два рода войск, на стрелков и на копейщиков.

Так наименее затратно и больше всего подходит к тактике Гуляй-города. Этот первый набор моей будущей армии я определил как стрелков и отдал в обучение Куранбасе. Наставник из половца вышел суровый, и несмотря на то, что учиться начинали с одним луком на десятерых, парни стирали пальцы в кровь. Дальше пошло легче, к концу лета у нас уже был десяток арбалетов, а к декабрю два. К тому времени, когда каждый из них с пятидесяти шагов уже уверенно клал в цель три стрелы из четырех, к обучению присоединился еще и Калида. Держать строй, стрелять и перестраиваться по команде, да и вообще всю прочую воинскую науку уже вбивал в их головы он. Так что к началу сборов в Москву у меня уже было двадцать бойцов, вполне пригодных для охраны моих торговых операций.

Подходим к двери, и часовой, завидев нас, вытягивается в струнку. Удовлетворенно хмыкнув, толкаю скрипучую створку и прохожу в горницу. Здесь уже веет настоящим теплом, и я скидываю тулуп прямо у дверей. Потирая замерзшие руки, думаю о том, что пока все идет хорошо, и я доволен.

Союз заключенный с Луготой сработал на все сто. Вспоминаю, как он своим авторитетом поручился за меня перед обществом, ну и, конечно, возврат долга тоже сделал свое дело. В товарищество вошли из основных торговых людей: купцы Алтын Зуб и Путята Заречный, а из боярства только Острата и сам тысяцкий. Еще кто-то по мелочи, но тех я даже не помню по имени. Главное, сумму собрали и с конца сентября по весь октябрь мы скупали все то зерно, что шло по Волге с юга. Когда река замерзла и установился санный путь, я решил выдвинуться южнее в Москву и встречать караваны там. Идея оказалась разумной. В этом я убедился сразу же по приезду в Москву, увидев что такой умный я тут не один. Здесь, как я уже говорил, таких умников собралось немало, и они мне совсем не обрадовались, а когда я стал скупать зерно по ярмарочной цене, то и вовсе завыли от ярости.

Сегодня как раз был такой неудачный для них день. Новгородцы уже почти сговорились пудов на двадцать с только что прибывшими купцами из Чернигова, но Куранбаса как-то прознал об этом, и мы увели у них куш прямо из-под носа. Я знаю, такое даром нам не сойдет, и ответка рано или поздно прилетит. Тут надо быть готовым ко всему, и надеюсь, мы готовы.

Утирая нос, прохожу к столу. Калида и Алтын Зуб уже там. Сидят, но не едят, ждут нас. Сажусь рядом на лавку и смотрю на неяркий свет, растекающийся от спиртовой лампы. Вот она, гордость и бестселлер моих будущих продаж. Медный сосуд с фитилем и стеклянный колпак. Колпак рассеивает свет и дает большее освещение, чем две или даже три восковые свечи. Таких ламп у меня пока немного, потому что Федька Кобыла вернулся из экспедиции только к середине сентября. Четыре плота привезли с верховьев Волги мешки с белой глиной, кварцевым песком, гипсом и известняком. Я не химик и не спец в стеклодувном деле, поэтому пришлось повозиться. До всего надо было доходить опытным путем, основываясь только на базовых знаниях.

«Раз уж древние египтяне смогли отлить стекло, — говорил я себе, — то тебе-то стыдно с этим не справиться».

И тем не менее, приличный прозрачный колпак удалось выдуть только к ноябрю. Его первый образец у меня сейчас на столе. Это вам не лучина и даже не свеча. Один фитиль под колпаком, а света в три раза больше. Единственная лампа освещает всю комнату.

Мои довольные мысли нарушает скрип двери. В щель просунулась голова одного из наших парней и, отчаянно заморгав, уставилась на сидящего рядом Калиду. Тот молча встал и подошел к двери. Голова что-то забубнила и пропала, а мой главный советник вернулся и, усевшись на лавку, произнес.

— К нам гости. Пускать?

Что за гости я догадываюсь, но все равно спрашиваю.

— Кто?

Вновь взявшись за еду, Калида отвечает абсолютно невозмутимо.

— Епифаний Новгородец с немцем Карлом Рютте.

«Странно, — напрягаюсь я, — Епифаний еще понятно, ведь именно у него мы сегодня увели Черниговское зерно, но немец-то чего приперся».

Отложив недоеденную куриную ногу, поднимаю взгляд.

— Зови. Послушаем, чем пугать станут.

Не поднимаясь, Калида гаркнул в закрытую дверь.

— Пущай заходят!

Через мгновение в открытую дверь вошли двое. Не снимая ни шуб, ни шапок, они степенно прошествовали в горницу и остановились в шаге от стола.

— Будьте здравы! — Громогласно изрек Новгородец и поклонился.

Носатый немец лишь молча кивнул, и я ответил, специально не упоминая его.

— И ты будь здрав, Епифаний! — Окидываю взглядом гостей и, уже обращаясь к обоим, приветливо провожу рукой.

— Присаживайтесь, угощайтесь, чем бог послал.

Просить дважды незваных посетителей не пришлось. Мне кажется, я еще не закончил фразу, а новгородец уже шумно опустился на лавку и, не церемонясь, схватил с блюда кусок жареного мяса. Немец сделал все то же самое, не так шумно, но не менее быстро.

Чавканье и шум работающих челюстей на время стал единственным звуком, заполняющим залу. И гости, и хозяева с одинаковым аппетитом накинулись на еду, словно все собрались здесь исключительно ради насыщения желудка.

Закончилось это только после того, как блюдо опустело, и Куранбаса, обтерев тарелку кусочком ржаного хлеба, со смаком отправил его себе в рот. Проводив этот жест взглядом, Епифаний словно очнулся от инстинкта насыщения. Огладив свою стриженную на новгородский манер бороду, он вновь преобразился в пронырливого и хитрожопого купца.

— Вот не пойму я тебя, Фрязин, — его утонувшие в широком лице глазки кольнули меня пронизывающим взглядом, — ты вроде бы не из здешних краев, не из купеческого сословия. Зачем ты в нашем болоте воду мутишь? К чему тебе столько зерна? — Он попытался изобразить дружескую улыбку, но получилось больше похоже на оскал. — Прибыли с него ты не получишь, сохранить до весны не сможешь… Что ты с ним будешь делать?

Этим вопросом многие донимают нас с самого приезда, ибо никому не понятно, зачем мы скупаем зерно по предельной цене. Никому здесь и в голову не может прийти, что кто-то может пойти супротив ганзейских и новгородских оптовиков. До сего дня мы либо вообще не отвечали на него, либо отделывались шуткой, но теперь вижу отвертеться не удастся и пришло время разборок. Поэтому для начала изображаю обиду хозяина на непростительную бестактность гостя.

— Во-первых, для тебя я не Фрязин, а Иоанн Луиджи Манчини, — даю ему минуту для усвоения маленькой выволочки и продолжаю, — а во-вторых, почему ты решил, что можешь с меня чего-то спрашивать⁈ — Как-то вдруг окончательно осознав, что конфронтации не избежать, я мгновенно принимаю решение и намеренно иду на обострение. — Мы с товарищами делаем то, что считаем нужным для нас и ни перед кем отчитываться не собираемся.

Ухмылка на лице новгородца стала еще больше похожа на волчий оскал, и он едва заметно скосился на сидящего рядом немца. Тот никак не отреагировал, сделав вид, что вообще плохо понимает, о чем тут говорят. Епифаний недовольно поморщился, но тут же вновь постарался вернуться к роли рубахи-парня.

— Вот зря ты так, Иван Фрязин. — Он надавил на последнее слово, давая понять, что здесь на Руси, откуда бы мы иностранцы не приехали, все равно мы все либо фрязины, либо немцы. — Мы же к тебе по-доброму. Пришли поговорить по-людски, а ты грубишь. Общество ведь может и обидеться! — Он вдруг навалился на стол приблизив ко мне свою здоровенную башку. — А ежели общество обидится, то мало никому не покажется. Можно ведь не то что прибылей, а и живота своего лишиться на раз!

Алтын Зуб попытался было вставить слово и немного сгладить ситуацию, но я не дал, остановив того жестом. Глядя в холодные злые глаза новгородца, думаю о том, что не надо оттягивать то, чего все равно не избежать.

Епифаний, неправильно оценив мое молчание, нажимает.

— Так что скажешь⁈ Ты здесь, на Москве, многих торговых людей обидел и хорошо бы было это дело уладить.

Как они хотят уладить дело, я примерно представляю и мне это совершенно не подходит. К неизбежному столкновению мы готовы. Ситуация уже не раз проговаривалась с Калидой, и тот с абсолютной уверенностью убедил меня, что как бы не обернулось дело, но здесь на Москве ни новгородцы, ни немцы свару устраивать не станут. Власть в городе этого не потерпит, а ссориться с людьми Великого князя им не с руки. Вернуть свое они попытаются на обратной дороге в Тверь, и именно к такому повороту нам следует готовиться.

Готовы мы или нет, это только время может показать, но страха у меня нет, поэтому, поднявшись из-за стола, говорю жестко, но с насмешливо-издевательской ноткой.

— Всех, кого мы обидели, я прощаю! — Обвожу взглядом слегка ошарашенных гостей и добавляю. — Другого ответа не будет, так всем и передайте.