Глава 8 Ее страшный сон
В детстве мне часто снились страшные сны. Я просыпалась посреди ночи от собственного крика или плача, и тогда мама прибегала ко мне в комнату, успокаивала, гладила, целовала. Тепло ее рук прогоняло страх, тревогу. Только после этого, я мирно засыпала до самого утра, чтобы уже на следующую ночь увидеть новый страшный сон, полный невообразимых чудовищ.
Мама всегда говорила, что я росла слишком впечатлительным ребенком, очень эмоционально реагировала на любые раздражители. Она даже водила меня по этому поводу к детскому психологу. Тот пожал плечами и посоветовал поменьше смотреть мультики и все будет нормально. Разумеется, это не помогало, и тогда мама придумала мне своего рода терапию:
- Думай перед сном о том, что тебе больше всего нравится. Помечтай о чем-то приятном.
Как ни странно, но это помогало. Я каждый вечер перед сном погружалась в несбыточный мир мечтаний. Там легко становилась прекрасной принцессой, фотомоделью и даже актрисой. В том мире у меня было много красивых платьев и игрушек.
После смерти мамы дурные сновидения стали навещать все чаще.
Я давно вышла из детского возраста, но, видимо, стресс был настолько силен, что кошмары стали своеобразной защитной реакцией.
В них мне снился Леша.
Не один, а со своей красивой девушкой. Во сне они целовались, обнимались и игриво поглядывали на меня, шептались. И мне было так больно от этого, что словами не передать. Словно дикие звери раздирали грудную клетку. А потом образ Богданова искажался, и изо рта прекрасной блондинки начинали сыпаться ругательства и насмешки в мой адрес.
Просыпалась я от своего крика и долго не могла прийти в себя.
Постепенно сны ушли.
Замужество и материнство изменило меня, мое восприятие к окружающему миру. Теперь мне было не до глупостей.
Убиваться по Богданову?
П-ф-ф-ф!
Да, кто он такой, чтобы по нему убиваться?!
Я повзрослела и, надеюсь, все же поумнела.
О своей первой любви практически не вспоминала. Лишь в редкие минуты одиночества, в моменты ностальгии о тех днях, подсознание накрывал страх. Страх неожиданной встречи.
Видеть Лешу я в своей жизни больше не хотела. Он стал перевернутой страницей в книге. Неприятной страницей. Читать, которую, я бы больше ни за что не желала.
И, тем не менее, вопреки моему желанию, каким-то непостижимым образом, Алексей Богданов был здесь.
Стоял у калитки в сад, смотрел на меня все тем же четким, острым взглядом и хмурился.
В первое мгновение меня накрыла паника.
Десяток вопросов взорвалось в голове.
Как он здесь оказался?
Зачем?
Узнал о Катеньке?
Последнего я боялась больше всего на свете.
Что на уме может быть у этого взрослого, практически незнакомого мужчины? Он, сотканный из обрывков прошлого, нес в себе только боль, унижение и жгучую обиду.
Что же он может принести моей дочери?
Пока я медленно приходила в себя, стоявшая рядом с Богдановым, Вика, недоуменно вскинула брови.
- Не поняла? Вы знакомы, что ли?
Ее вопрос разорвал напряженное безмолвие между нами. Я моргнула, словно стряхивая наваждение, и, вновь возвращая себе собранность, приосанилась.
Соберись Лизка!
Какой бы ни была цель визита моего бывшего, я обязана вести себя достойно и вежливо. Не маленькая, чтобы сопли на кулак наматывать.
С трудом выдавила из себя скупую улыбку, сунула мальчишкам ведро с черешней и обратилась к подруге:
- Вика, кто так делает?! Что же ты не предупредила, что с гостями будешь? Я сейчас чайник поставлю!
С этими словами быстрее поспешила в дом…чайник ставить, а вместе с этим попытаться привести мысли в порядок.
Механически разогревая пирожки в микроволновке и красиво выкладывая их на блюде, немного успокоилась.
Судя по изумленному лицу Богданова, он не ожидал меня увидеть ровно как я его. Значит, произошла обычная случайность.
Сдается мне Алексей и есть тот крутой юрист, которого подруга так расхваливала.
- Он такой порядочный, – это Вика о Богданове.
Силу его «порядочности» я уже успела ощутить на себе. Теперь только осталось этот образец благодетели выгнать из дома и возможно даже получится жить как раньше – тихо, спокойно, незаметно.
И черт с ними – деньгами!
Все равно я слабо верила в успех этого предприятия. Слишком много времени прошло со смерти Сережи.
Да и зачем ворошить прошлое?
Подхватила разогретые пироги, заварник со свежей мятой и на дрожащих от волнения ногах отправилась в зал.
Там, сидя на диване, негромко переговаривались Вика с Лешей, и, судя по грозному выражению лица блондинки, она что-то вычитывала мужчине. Тот лишь флегматично смотрел в окно, из которого прекрасно было видно, как дети катаются на гамаке и таскают из ведра черешню.
Я поставила на стол, застеленный красивой белой скатертью, блюдо с пирогами, чай, варенье, расставила чашки с блюдцами и позвала гостей:
- Чай на столе! Пойдемте, пока не остыл.
Сидя за одним столом с Богдановым и глядя, как он с аппетитом поедает мои пирожки, я чувствовала себя крайне неловко. То, что ему понравилась моя выпечка, было заметно потому, с какой скоростью пустело блюдо. Раздражало это неимоверно, но и отчего-то радовало. Причем от радости этой становилось стыдно перед самой собой.
Как ни старалась я отводить взгляд и не смотреть на него, глаза так и косили в сторону. Мысленно я оценивала его, сравнивала с тем еще молодым Лешей и пыталась по внешнему виду понять, как жил он все эти годы.
И думалось мне, что совсем не плохо.
Богданов возмужал. Раздался в плечах. Под белой футболкой, что плотно обтягивала его пресс, было видно, что он все так же поджар, как и раньше. Но с годами худые длинные руки обзавелись крепкой мускулатурой. Возраст словно сгладил острые углы всего его по-мальчишески стройного облика, облагородил худощавую фигуру. Светлые волосы он теперь стриг короче. Мне все еще помнились растрепанные светлые вихры и то, с каким удовольствием я запускала в них руки во время поцелуя…
Божечки!
О чем я дурочка думаю!
Напротив меня сидит отец моей дочери, что променял меня на сексапильную блондинку, а я тут слюни пустила на его шевелюру и холодные серые глаза, что конкретно сейчас тоже меня изучают с откровенным интересом.
Щеки помимо воли опаляет жар стыда. Я отворачиваюсь к окну.
Пусть смотрит!
Наверняка, мысленно он смеется надо мной – глупой и страшной Лизой.
А я еще, как назло, сейчас выгляжу не лучше огородного пугала!
Старая застиранная футболка мужа, широкие шорты и косынка на голове. Колхозница, блин.
Позорище…
Вот не могли они прийти к вечеру. Я после работы в огороде, обычно одеваю красивый синий сарафан.
Вика, словно почувствовав, мое душевное состояние, пихает в бок Алексея и просит принести документы.
Я, радуясь этой передышке, несусь в комнату, где сначала перевожу дух и смотрю на себя в зеркало: глаза круглые бешеные, щеки от волнения красные.
Нет, Лизка.
Так дело не пойдет.
Нельзя показывать свою уязвимость перед ним. Нужно собрать волю в кулак и вести себя вежливо, сдержанно, как и полагается взрослому, разумному человеку. Судорожно выдыхаю, снимаю с головы платок, перекидываю косу через плечо и сразу чувствую себе немножечко увереннее.
Возвращаюсь к гостям с документами и снова сажусь напротив Богданова, с улыбкой выдерживая его взгляд.
Светлые брови мужчины чуть ползут вверх, он чуть приподнимает уголки губ в ответ и подтягивает к себе папку с документами.
Очень внимательно и с явным знанием дела, Алексей просматривает каждый документ. Отдельного внимания заслуживает трудовая книжка покойного мужа.
- Его уволили в день смерти?
- Да, – коротко отвечаю я.
Он чертит пальцем печать строительной компании на документе и хмыкает себе под нос:
- Интересное стечение обстоятельств.
- Что?
- Не обращай внимание. Это просто мысли вслух.
Затем он просит документы на детей и сердце мое начинает стучать об ребра с утроенной силой. С трудом сохраняя на лице вежливую улыбку, протягиваю три свидетельства о рождении.
Богданов все так же тщательно изучает их, и я очень жалею, что Вика вышла на улицу. Ее присутствие придавало мне сил и уверенности.
- Хм, – задумчиво говорит Алексей, – А почему у дочери прочерк в графе отец?
Я, на мгновение замявшись, сглатываю тягучую, словно кисель слюну и отвечаю:
- Мы после ее рождения поженились.
- А почему не привели документы в соответствие?
- Катя родилась недоношенная. Мы до двух лет по больницам мотались. Как-то не до документов было, – ответила я, и это было чистой правдой.
Алексей поднимает на меня глаза. Его взгляд, острый как бритва и холодный, словно лед, кажется, пронзает насквозь мою душу.
На мгновение я испытываю острый укол в сердце – чувство вины.
По-хорошему, по совести, надо рассказать ему правду. Поверит или нет, это его личное дело. Как бы я к Богданову ни относилась, какую бы обиду ни испытывала, Катя его дочь, и он имеет право знать о ее существовании.
Но что-то сдерживает меня. Какой-то подсознательный страх.
Чего?
Да, черт его знает.
Но факт в том, что в итоге я молчу, как рыба, лихорадочно ища оправдания своему малодушию: он наверняка женат на этой мымре Майе, может даже есть у них уже дети. Зачем ему моя Катя? Поиграться в доброго папочку, а потом забудет о ней, так же как забыл обо мне?
Конечно, все мои подлые мыслишки были очень субъективными, но именно они заставляют меня и дальше молчать, глядя в окошко, где моя дочь, мечтающая о папе, играет в песочнице.
- Хорошо, Лиза, – наконец, закончив рассматривать документы, говорит Алексей, – Думаю, у нас есть за что побороться в суде. Не возражаешь, если я сфотографирую все документы?
- Пожалуйста, – как болванчик киваю я, думая про себя: «фотографируй-фотографируй, только вали уже отсюда»
Он достаёт из кармана брюк дорогой яблочный гаджет, быстро делает фотографии и резюмирует:
- Сам я этим заняться не могу – у меня несколько другая специализация. Я передам документы очень хорошему, проверенному юристу. Она составит исковое заявление и потом пригласит тебя на беседу и подписание документов.
- Другой юрист? – недоуменно хлопаю глазами я, снова чувствую отвратительный стыд и сдавленно говорю, – Я…я не могу. Сейчас не так просто с финансами, чтобы оплачивать услуги юриста.
- Об этом можешь не беспокоиться, – прохладно отвечает он, – Вика меня предупредила.
Если до этого мне было стыдно, то теперь еще и унизительно стало. Как же неприятно чувствовать себя нищенкой.
- Мне не нужна благотворительность с твоей стороны!
- А я тебе ее не предлагаю, – уголком губ усмехнулся Богданов, – Юрист возьмет гонорар по факту выполненной работы. Госпошлину оплатишь сама – не такие там большие суммы.
Я была не уверена, что наши понятия «о небольших суммах» с Богдановым схожи. У него одна футболка наверняка стоит, как весь мой гардероб.
- Хорошо, – киваю я и сдержанно благодарю мужчину.
Он принимает мою бесцветную благодарность без тени улыбки и переводит взгляд на стену, где висят фотографии мужа и детей. С нечитаемым выражением на лице внимательно разглядывает.
- Дочка на тебя похожа, – зачем-то говорит он и я с трудом сдерживаю облегченный вздох.
Катя на самом деле внешне в меня пошла – большие голубые глаза, темные волосы. От Богданова ей достался только острый ум и тощее телосложение. Но тут тоже не поймешь – детки часто до подросткового возраста всегда худенькие.
- Да, – невольно улыбаюсь я и смотрю в окно, где Катя сидит рядом с Викой, и они на пару увлеченно лопают черешню.
- Тяжело тебе одной, – зачем-то продолжает свою мысль Алексей, – Детей мужа взяла под опеку.
- Непросто, но я не жалуюсь.
- Ты могла бы вернуться в город с дочерью. У тебя же там квартира была.
Ого! Как много интересного обо мне знает Богданов.
- Была, – согласно киваю я, – Но ее пришлось продать.
- Глупо, – флегматично замечает он и меня до одури цепляет это замечание.
- Глупо? – зло прищуриваюсь я, – Мне совсем не жаль обменять ее на здоровье дочери.
Богданов на миг замирает и вместе со мной смотрит, как Катя тащит большого рыжего кота.
- Все было так плохо?
- Плохо, – коротко отвечаю, – Послушай, Богданов, какое тебе дело?
Он поднимается, пожимает плечами и как-то совсем не по Богдановски рассеянно отвечает:
- Просто пытаюсь понять, чем он, – кивок на портрет мужа, – Был лучше меня.
В этот момент внутри меня, кажется, будто взорвался космический астероид. С невероятным усилием воли я смогла удержать на лице вежливую улыбку.
А так хотелось крикнуть Богданову в его холеную морду – «всем лучше!»
Но тогда, боюсь, поток слов было бы уже не остановить. Я бы выплеснула на него всю свою боль, обиду и презрение, что хранила все эти годы.
Убеждая себя, что я взрослая, умная и самодостаточная женщина, думаю о том как было бы некстати ворошить прошлое. Каким бы козлом Алексей ни был, я должна думать прежде всего не о своей обиде, не о своих эмоциях, а о детях. Вот мой главный якорь и тормоз нежелательным эмоциям.
- Не надо, Леша, – спустя несколько секунд раздумий проговорила я, – Что было, то прошло. Столько воды утекло. Я вышла замуж, овдовела, а ты, – не удержалась от быстрого взгляда в его сторону, – Наверняка, тоже семьей обзавелся.
Алексей в ответ на мои слова нахмурился и с неожиданным вызовом бросил:
- С чего ты взяла? Я не женат.
Сердце мое бухнулось в груди и, кажется, опустилось куда-то в район желудка, такой пробирающей и невероятной оказалась действительностью.
Он так и не женился на Майе…
Это открытие полоснуло острой болью по нервам, а потом принесло злорадное удовлетворение. Видимо, Майка просто устала от гулящей натуры Богданова и нашла себе кого-то получше. Упиваясь этим совершенно, несвойственным чувством, я с преувеличенной бодростью, сменила тему:
- Завернуть тебе пирогов с собой? Я смотрю, они тебе понравились.
- Заверни, пожалуйста. Очень вкусные пирожки. Давно такой вкуснятины не ел, – хвалит он и растягивает губы в своей фирменной обаятельной улыбке.
Вот, что же он гад делает!
Я вопреки разуму, глубоко в душе, радуюсь этой небольшой похвале и несусь на кухню, где с особой осторожностью пакую в пластиковый контейнер пирожки.
- Держи. Это с капустой.
- А я не объедаю детей? – внезапно спрашивает он, когда передаю ему пакет с выпечкой.
- Не переживай, – заверяю его, – У меня в подвале еще много капусты.
Мы смотрим друг другу в глаза, наши руки нечаянно соприкасаются, когда он берет у меня пакет. Воздух вдруг становится гуще, окружающее пространство сужается до размера моей тесной прихожей, и отчего-то очень хочется, чтобы Алексей дотронулся до меня. Не так мимолетно, а по-настоящему.
Господи, о чем я думаю!
Неловко высвобождаю руки и бормочу:
- Ну, все?
- Да, – глухо отвечает он и снова хмурится, – Мне пора ехать.
- Ага. А мне черешню собирать.
Не сговариваясь, выходим на улицу, где нас ждет Вика. Судя по ехидному выражению лица, она уже о чем-то догадывается, но из вежливости молчит.
- Спасибо тебе, Алеша, за хлопоты, – говорю напоследок.
Богданов деловито отвечает, что пока не за что, а сам смотрит на подбежавшую к нам Катю и, кажется, о чем-то напряженно думает.
Дочь жмется к моему боку, поглядывает на незнакомого дядю, а когда они с Викой уезжают, печально вздыхает:
- Как жаль, что это не мой новый папа.
- Почему, Катя?!
- Хороший дядя, – грустно отвечает она, – Смотри, что он мне дал.
Девочка разжимает ладошки, а там шоколадные конфеты в виде монеток. Шесть штук. Видимо, Богданов успел ей дать конфеты, когда я Вике черешню в пакет накладывала.
-Ты не думай, мама. Я с мальчиками поделюсь. Я же не жадная!
- Хорошо, Катя, – глажу ее по голове и понимаю, что не могу ненавидеть Богданова.
Не получается.