Глава 14

Лейла

Сколько боли способен вынести человек, перед тем как сломается? Сколько ударов судьбы он готов принять, сколько страданий пережить? Сломалась ли я? Стал ли Рахманов тем, кто подвел черту? Тем, кто переполнил эту чашу, испил последнюю каплю моих сил и веры в счастье?

Я много думала. Пока лежала на больничной койке, размышляла неустанно. О своей маме, бросившей меня в грудном возрасте, о бабушке, так и не сумевшей полюбить меня. Я думала о подругах, предававших нашу дружбу. Я не могла понять, где я ошибалась? Где поступала не так, позволяя людям так обращаться со мной? Захар. Разве я давала повод своему одногруппнику думать обо мне, как о легкодоступной девушке? Разве я делала что-то, желая привлечь его внимание к себе? Одевалась развязно, спровоцировав столь нездоровый интерес? В какой момент он решил для себя, что может воспользоваться мной без моего на то согласия? Что может опоить и безнаказанно изнасиловать? Почему никому не важно, что чувствовала девчонка 18 восемнадцати лет после всего этого? Почему не нашелся ни один человек, способный сказать этой сволочи — СТОП. Не тронь ее.

Вопросов было много, но ответов — ноль. Сколько дерьма еще должно было произойти со мной в жизни, перед тем как наступит белая полоса? Станет ли Рахманов моим последним мучителем? Вся его компания. Без содрогания не получается думать о них. О том вечере в его огромном доме. Лика, Павел, да все — они омерзительны. Но самым отвратительным является Назар. И самое страшное, что по сравнению с ним даже Захар уже не кажется таким подонком. Рахманов искусный манипулятор. Он затеял со мной хитрую игру, окутал своей ложью, будто паутиной. Он играл всеми нами, словно пешками. Эля, Костя, весь состав клуба, все мы — куклы в его руках. Там, в кабинете, когда я выпалила ему всю правду о себе, он выглядел таким растерянным. Но как оказалось, это снова было игрой. Вся его бравада: я не стану тебя трогать, оставайся до утра. Как вспомню омерзительную ухмылку Павлика, направившего на меня камеру, высокомерную Лику. Воротит от них ото всех. Ненавижу Рахманова. Как никого раньше. Он оказался самым подлым из всех, кого я когда либо встречала.

В тот момент, когда они все ворвались в комнату, когда издевались надо мной, мне хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе. Не помня себя от горя, бежала из этого ужасного дома со всех ног, позабыв обо всем. Я бежала в лес, желая, чтобы он спрятал меня от этого позора. Помню, неслась до тех пор, пока не иссякли последние силы. А потом просто рухнула замертво на мокрую траву. Я рыдала так, что казалось, вся душа вывернется наизнанку. Мне было противно. От себя. От него. Он все-таки сделал это… Рахманов. Чертова сволочь. Как и все остальные, воспользовался мной.

Когда слезы иссякли, я попыталась встать. Реальность обрушилась на меня резким головокружением и болью во всем теле. Я в лесу. Вокруг непроглядная тьма. Мне стало вдруг дико страшно. Сердце едва ли не остановилось от леденящего душу ужаса. Нужно было идти, пытаться выбраться на дорогу. Но, попытавшись подняться, рухнула обратно на холодную землю. Сил не было даже на то, чтобы снова поднять руку. Так я и лежала, рыдая, трясясь от страха, пока не ушли последние силы. А потом — темнота. Ничего не помню из того, что было в лесу. Очнулась, уже лежа в палате.

Я прекрасно понимала, что больница, ВИП-палата и мой переезд с эскортом — его рук дело. Даже Костя, без конца маячивший вокруг меня, был послан Рахмановым. Не передать словами, как это бесило меня и раздражало, но я понимала, что сейчас не было другого выхода. Я обязана была вылечиться, а если он предоставлял мне такую возможность, должна была воспользоваться ей. Но я не собираюсь больше играть по его правилам. Пусть не мечтает. Я не подпушу его к себе даже на сто метров.

Громкий стук в палатную дверь вырывает меня из мыслей.

— Привет, можно? — в проеме показывается голова Кости.

Не хочу его видеть. Иуда. Но уж лучше он, чем Рахманов.

— Заходи, — киваю, принимая сидячее положение. Голова начинает немного кружиться. Переждав это неприятное чувство, опускаю ноги с кровати.

— Лейла, врач сказал, тебя сегодня выписывают, — произносит парень, усаживаясь в кресло для посетителей.

— Да, анализы в норме. Я жду выписку.

— Ясно, — кивает, опустив голову, рассматривает свои ладони. Он явился сюда не просто так. Костя все пытается затеять со мной разговор. Он хочет это сделать уже две недели, пока я лежу в больнице. Все это время я не шла на контакт. Сколько бы он ни являлся, практически — словом с ним не обмолвилась. Тошнило меня от него. А сегодня вдруг поняла, что мне плевать. Все равно. Что бы он там ни сказал. Если хочет, пусть говорит. В сердце даже не екает.

— Лейла… — он вдруг поднимает на меня воспаленные глаза. Смотрит так пронзительно. Если бы не знала, каков Костя на самом деле, поверила бы в то, что он переживает.

— Прости меня, — шепчет. — Я не должен был так поступать… Но, у меня были долги… Большие долги. Они угрожали моей матери. Я срочно нуждался в деньгах, а тут Рахманов со своим предложением. Поверь, я не знал, что зайдет все так далеко, — его речь сбивчивая, его взгляд бегает. Костя снова пытается показать себя тем, кем он не является.

— Конечно, не знал. Но ведь зашло, — отвечаю, глядя на него в упор. Мне вдруг становится интересно, как же этот парень будет выкручиваться на сей раз. Что такого он может придумать, дабы оправдать свой подлый поступок.

— Лейла, ты должна знать, — на этих словах мне хочется рассмеяться. Боже, что еще я должна узнать? Очередную легенду, придуманную Рахмановым? Или это уже лично Костина игра?

— Он… он скотина, но он тебе ничего не делал. — Костины слова вмиг выбивают из-под ног всю почву. Мне вдруг становится больно. Не хочу слышать его. Понимаю, что не готова. Храбрилась, думала, что смогла переступить, но я не могу без содрогания вспоминать ту ночь… Здесь, в больнице, я приказала себе не думать. Словно и не было ничего. Будто я упала в бассейн и уснула. Все. Больше ничего не было. Ведь если думать… я сойду с ума. Просто к чертям сорвусь и прыгну в бездну. Но ради Морковки я запрещаю себе думать об этом. Поднимаюсь к кровати, отхожу. Но Костя словно не понимает моей реакции. Он продолжает говорить.

— В ту ночь Назар не трогал тебя. Это все Паша. Он приволок тебя к Рахманову. Рахманов раздел тебя и уложил в кровать. Он и пальцем тебя не тронул, Лейла… и в то утро. Он спустился выпить кофе, а те ворвались в комнату и разбудили тебя. Понимаешь? Ты все не так поняла.

— Костя, я не хочу… — обернувшись, смотрю на него умоляющим взглядом. Перед глазами — пелена, а грудь сковывает спазмом. Я понимаю, что сейчас сорвусь. Разрыдаюсь снова, так как делала это в лесу.

— Лейла, он бы не сделал тебе ничего плохого. Он искал тебя, — будто издеваясь, продолжает говорить Костя. — Даже спасатели отчаялись, хотели бросить поиски, а Назар не сдавался. Он отыскал тебя и принес в больницу. Он не отходил от твоей палаты все эти дни. Рахманов поквитался с каждым, кто обидел тебя… Поверь, у меня много поводов ненавидеть его, но здесь его вины нет.

— Сколько он заплатил тебе? — голос ломаный. Кажется, в любую секунду накроет истерика.

— Что? — хмурится, смотря на меня непонимающе.

— За эти слова. Сколько денег он дал тебе? — я даже не поворачиваюсь к Косте. Продолжаю смотреть в окно на больничный двор.

— Лейла, я говорю правду, — произносит он уже менее уверенно.

— Ты всегда говоришь правду, Костя, — с губ слетает горький смешок. — Ты столько лгал мне, не моргнув глазом, а теперь, думаешь, я поверю тебе? После всего того, что было? — повернувшись, смотрю на него, понимая, насколько он омерзителен. Костя молчит, и меня бесит его оскорбленное выражение лица. — Ты думаешь, я поверю тебе после всего того, что было? Ты думаешь, я прощу тебя? — продолжаю наступать. С каждым произнесенным словом мой голос поднимается вверх, становится более агрессивным.

— Скажу тебе: Эй, Костик, ничего страшного. Я все понимаю. Ты проиграл деньги. Сволочь Назар поставил тебя в сложное положение. У тебя не было выхода. Окей. Давай забудем обо всем и будем дружить? — приблизившись, впиваюсь в него яростным взглядом.

— Нет. Ты предатель, Костя. Ты двуличный, мерзкий лгун! Я не хочу тебя видеть. И буду очень рада, если ты начнешь отрабатывать долг, издеваясь над кем-нибудь другим, не надо мной.

— Лейла… — поднявшись с кресла, он пытается приблизиться ко мне. Но я уже на грани.

— Уходи, Костя. Спасибо тебе за все, но дальше я сама, — произношу вибрирующим от напряжения голосом. — Через час меня выпишут, и я больше не хочу ничего слышать ни о тебе, ни о Рахманове.

Направляюсь к двери. Приоткрыв ее, намекаю ему на то, что пора выметаться. Костя молчит. Окинув меня грустным взглядом, кивает и послушно направляется к выходу. Но когда он оказывается рядом со мной, я все-таки не выдерживаю.

— И да… Ты знаешь, в одном ты прав. Рахманов не такая уж и скотина. В любом случае, он был честен со мной с самого начала. Ты намного хуже его, Костя. Намного хуже…

Снова кивает. Развернувшись, выходит в коридор, оставляя меня одну. А я, выдохнув, прикрываю глаза, пытаясь прогнать набежавшие слезы.

Как бы ни старалась держаться, но слова Кости бередят душу, делают мне больно. Как бы хотелось, чтобы все было правдой… Чтобы Рахманов не оказался такой сволочью… Но это жизнь, и, увы, в сказки я больше не верю. Гоню прочь все сомнения. Я должна быть сильной. Думаю о том, что уже через час я приеду к Алине, заберу свою дочку. Боже, скорей бы прижать малышку к себе, поцеловать. Я дико скучаю.

Спустя час, наконец-то приходит доктор. Отдает мне на руки выписной лист и рекомендации по домашнему лечению. Сложив свои вещи с сумку, выхожу из больницы.

Подставив лицо теплым солнечным лучам полуденного солнца, улыбаюсь. Понимаю, что делаю это впервые за две недели. Вдохнув воздуха полной грудью, осматриваюсь по сторонам. Бесконечные потоки машин, пешеходы, снующие в разные стороны. Все — как всегда. Город живет своей жизнью. И скоро я стану его частью. Подведу черту под всем плохим, начну все заново. Учеба, работа. Самое главное, о чем я должна думать — я не одна. У меня есть Морковка. Мне есть ради кого бороться.

***

Добираться домой я решила на автобусе. Конечно, с сумками было бы проще взять такси, но мне нужно экономить деньги. Я не взяла у Рахманова ни копейки. Как только Костя привез из дома мои вещи, вытянула из сумки конверт с банкнотами и отдала ему. Кстати, Костя пытался подсунуть мне еще денег, но, получив резкий отказ, больше не затевал этот разговор.

Сердце грохотало в груди, пока я поднималась по ступенькам подъезда Алининого дома. От переполняющих чувств даже усталости не замечала и тяжести своего багажа в руке. Постучав в дверь, попыталась перевести дух. Понимаю, что выгляжу после болезни не ахти, но нужно хотя бы не расплакаться при виде дочки. Не хочу ее еще больше пугать. И так малышка пережила такой стресс.

— Ну, наконец-то, — улыбается Алина, распахнув дверь. — Заходи, — стоит мне переступить порог квартиры, подруга притягивает меня в объятия.

— Как ты? — спрашивает, взволнованно осматривая меня. Не знаю даже, с чего и начать свой рассказ Алине. Мы созванивались с ней по телефону, пока я лежала в больнице. Но на все вопросы подруги я просила ее подождать моей выписки. Обещала рассказать ей обо всем, когда мы увидимся. А теперь понимаю, что все равно не готова.

— Хорошо, где Морковка? — отстранившись от нее, заглядываю вглубь коридора.

— Спит, ты заходи, — Алина забирает из моих рук сумку. — Пусть отдохнёт, мы сегодня нагулялись с ней. С восьми утра на ногах. А мне как раз тебе кое-что нужно рассказать, — на последних словах голос подруги становится напряженным.

— Что-то случилось? — сердце начинает колотиться в груди. Нутром чую, случилось что-то нехорошее.

— Да, но уже все в порядке, — нервно улыбнувшись, Алина указывает кивком головы в сторону кухни. — Ты только не нервничай. Садись, я налью чай, и мы поговорим обо всем.

Разувшись, оставляю обувь на полке. Замечаю детские ботиночки нежно розового цвета. Они до того красивые, что возникает ощущение, будто они игрушечные. Потянувшись, беру их в руки. Кожа мягкая, нежная. Как пить дать, обувь дорогая. И откуда они здесь?

— Что это? Ты купила Соне? — спрашиваю Алину, застывшую посреди коридора.

— Лейла, вот об этом я и должна поговорить с тобой, — хмурится подруга, а у меня по спине холодок пробегает.

Пройдя за Алиной в кухню, усаживаюсь за стол. Подруга начинает готовить чай. Делает это до жути медленно, словно специально растягивает время. От этого я нервничаю еще больше. Хочется броситься к Алине. Выхватить из ее рук посуду и заставить говорить. Но я сдерживаю себя.

Спустя минут десять она все-таки заканчивает свое занятие. Поставив передо мной чашку с дымящимся напитком, устраивается на рядом стоящий стул.

— Лейла… я знаю, что с тобой произошло. Я разговаривала с ним… — вот так, без прелюдий, сразу в лоб. Растерянная, в первые секунды не могу сообразить, что ответить. Чувствую, как щеки заливает краской стыда. Мне вдруг становится дико неудобно.

— С Рахмановым?

— Да, — кивает она. Я пытаюсь сказать, что Назару нельзя верить, но Алина не дает мне и слова вставить. — Выслушай меня, Лейла. Пока ты лежала в больнице, произошло много нехороших вещей. И Назар спас вас с Морковкой.

Ее слова — будто гром среди ясного неба. В меня только что попало разрядом молнии. Я оглушена, контужена.

— Что он сделала? Что с Морковкой? — говорю, заикаясь, срываясь местами на хриплый шепот.

Алина придвигается ближе ко мне. Взяв мои ладони в свои руки, не отпускает моих глаз.

— Ты пропала… Я звонила тебе, но ты не отвечала, — ее речь сбивчивая, а голос дрожит. — Не брала трубку в понедельник, и во вторник тоже. А потом он вернулся. Петр. Приехал раньше из командировки. Ему не выплатили деньги, он был очень злой. Увидел Морковку. Наорал на меня, потребовал, чтобы я отвела ее к бабке твоей. Сказал, если не сделаю этого, он выгонит ребенка на улицу.

— И что ты сделала? — спрашиваю не своим голосом. От понимания, в какой опасности находилась Соня, пока меня не было рядом, в груди все сжимается.

— Мне пришлось, Лейла. Прости меня, — в ее глазах слезы. Сглотнув, Алина продолжает говорить. — Я отвела Соню. Бабка орала на меня, кричала, обзывала тебя разными словами. Я ушла, но сердце не на месте было. Все звонила тебе, звонила. А потом, наутро, не выдержала, вернулась за Соней. Хотела хотя бы на пару часов забрать ее, погулять с малышкой. Но там ее не было. Дверь мне эта сволочь старая открыла. Сказала, что сдала Морковку в приют, написала заявление — мол, мать — алкашка и шалава, гуляет только, а ребенком не занимается.

— Как — в приют… — подскакиваю с места, чувствуя, что сейчас взорвусь. Слезы душат горло. Срываюсь со всех ног в спальню, проверить, здесь ли Соня. Мне нужно срочно увидеть мою девочку.

— Стой, Лейла, я ведь сказала тебе, что все в порядке… — Алина ловит меня у порога комнаты. Заглянув внутрь, вижу дочку, мирно спящую на большой двуспальной кровати.

— Она спит, — шепчет Алина, привлекая мое внимание. — Дослушай мой рассказ. Пойдем. Подруга утягивает меня обратно. Дождавшись, когда я усядусь снова, продолжает говорить.

— Я не знала, что делать, побежала в опеку, — хмурится подруга. — Естественно, меня отфутболили. Сказали, что подали в суд на лишение тебя родительских прав. Я не знала, куда бежать. Снова тебя набирать начала. И тут трубку поднял он. Костя. Я все рассказала ему, он пообещал помочь. А потом… как я поняла, бармен обратился за помощью к Рахманову. И тот все сделал, Лейла! К вечеру Соня была у него. Он позвонил мне и сказал, что опека больше не тронет тебя, как и бабушка…

— Он вернул Соню? — я не верю собственным ушам. Нет, этого просто не может быть. Назар сволочь, у него нет сердца. Зачем ему помогать нам?

— Лейла, прости, — вырывает из мыслей Алина. — Он забрал ее. Эту неделю, пока ты лечилась, Соня жила у Назара. Он не отдал ее. Сказал, что вернет, когда тебя выписывать будут. Просил ничего не говорить тебе, чтобы не волновать. Он и с бабушкой твоей говорил, приезжал. Ее как подменили после этого. Явилась ко мне, улыбается. Принесла пирог яблочный. Говорит, спасибо, что с внучкой сидела. Спрашивала о твоем здоровье.

Чувствую себя потерянной, дезориентированной. О чем говорит Алина? Каждое ее слово — из области фантастики. Но после новостей о бабушке даже поведение Назара уходит на второй план.

— Это все моя бабушка говорила?

— Да… не знаю, что уж такого ей Назар твой сказал…

— Он не мой… — из груди вырывается рычание. Поднявшись со стула, отхожу в сторону. Я пытаюсь взять себя в руки, понять, что происходит вокруг. Разобраться в истинных причинах поступка Рахманова. Но вдруг на меня такая злость накатывает. Я понимаю, что эта сволочь держала у себя мою дочку. Что он мог сделать с ней? Да одному богу известно. От него можно всего, что угодно, ожидать.

— Мама, мамочка! — раздаётся из-за угла радостный возглас дочки. Мысли в один миг разлетаются. Сорвавшись с места, бегу навстречу к Морковке. Перехватив ее на полпути, заключаю в объятия. Прижимаю к себе маленького ангелочка, сотрясаясь в слезах. Льну к ее пушистым волосикам, целую, понимая, что сейчас она пахнет по-другому. Так много новых ароматов. Ягоды, сладости. И это пугает меня. Я сразу представляю с ней Рахманова.

— Мама, наконец-то ты пришла! Я так скучала! У меня столько новостей, — тараторит, не замолкая, отстранившись. Смотрит меня своими большими глазками. Осматриваю дочку — новая стильная пижама, такая потешная она в ней. На ткани изображен жираф во весь рост. Видно, что вещь безумно дорогая… малышка смотрится в ней такой куколкой.

— Я нашла папу! — восклицает Морковка. И эти слова — словно обухом по голове. Перевожу вопросительный взгляд на стоящую в дверях Алину. Та неуверенно улыбается, пожимая плечами.

— Дядя Назар хороший! Он мой папа! Он сказал, что заберет нас скоро, и мы будем жить все вместе! — тараторит малышка. — Мы ходили на аттракционы, он купил мне огромный дом для куклы и пообещал, что и у меня скоро будет комната принцессы!

В голосе Сони столько восторга, и это злит меня. Какого черта он трогает мою дочь?! Ладно — я. Но Морковку я не позволю обидеть!

— Морковка, он плохой человек. Не нужно даже думать о нем — мой голос начинает дрожать. Только теперь — не от слез, а от злости, что, подобно лавине, накрывает меня. Я ненавижу его! Рахманов наплел какой-то ерунды моему ребенку! Снова его игры, хитрые приёмчики. Решил через Морковку до меня добраться.

— Лейла, — одергивает меня Алина.

— Не хочу даже слышать о нем, — поднимаюсь в полный рост, повернувшись к подруге, прожигаю ее гневным взглядом. — Алина, я в ужасе. Детский дом. Они ведь могли забрать ее у меня… а потом этот Рахманов… он мою дочку держал у себя… только бог знает, что он с ней мог сделать, — сжимаю ладонь Морковки, боясь, что нам все еще грозит опасность.

— Не мели чушь, — вмиг взрывается подруга. — Я виновата в этой ситуации. Но Назар совершенно не такой, каким ты его представляешь. Он ребенка и пальцем бы не тронул. Носился с ней, как папаша. Посмотри, он ей гардероб новый купил. На зиму, на весну, на лето одел, — Алина указывает на чемодан, стоящий у стены. — У тебя дочка в жизни в таких вещах не ходила. Игрушек две сумки привезли.

— Мне ничего от него не надо. Пусть лучше она ходит в старенькой одежде… — сотрясаясь от злости, начинаю кричать, но подруга перебивает меня.

— Дурочка ты, Лейла. С Костей этим общаешься, с предателем. А тот, кто на самом деле заботится о тебе…

— Я не общаюсь с ним. И не простила! — чувствую, как меня начинает трясти от гнева. Как легко он одурачил Алину! Подумать только, знала бы она, кого защищает. — Назар… он все это затеял. Ты не представляешь, на что он способен!

— А хочешь правду? — сложив на груди руки, Алина подходит ко мне. Смотрит на меня так, словно я — дитя неразумное. — Он любит тебя, Лейла. И пусть он не идеален. Пусть был козлом. Но когда он говорит о тебе, в его глазах столько боли…

***

Для того, чтобы отойти от шока после услышанного, свыкнуться с произошедшим, мне понадобилось несколько дней.

Проведя несколько часов в квартире Алины, я отправилась к бабушке. Признаюсь, я злилась на подругу за ее веру в Назара и в его добродетель. Я злилась на себя за то, что оставила Морковку на те злополучные выходные, по сути, с чужим человеком. Муж Алины всегда плохо относился ко мне, ему не нравится то, что я оставляю Морковку с его женой. Я должна была предусмотреть такой исход событий. Я не должна была соглашаться на предложение Кости. Ничего плохого не случилось бы, не доверяй я столь слепо бармену.

Во все, что сделал Назар для нас с Соней, я не верю. Он попросту задурил подруге голову. Да, я благодарна ему за спасение Морковки. Но за то, что Рахманов сделал со мной… это меньше, чем он мог отплатить.

Больше всего меня удивила бабушка. Женщина встретила нас с распростертыми объятиями. Полчаса выпрашивала прощения за то, что поступила так с Соней, ссылаясь на свой скверный характер и за неумение держать себя в руках. Меня тошнило от ее игры, но я понимала, что на скандал идти не стоит. Уходить нам некуда, пока я не найду работу, придется жить с бабушкой. И если сейчас, пусть даже благодаря угрозам Рахманова, она согласна терпеть наше пребывание, пусть так и будет.

Я потихоньку приходила в себя. Два дня не выходила из квартиры. Не выпускала из вида Морковку. Играла с ней, читала. Смотрела на дочку и все не могла насмотреться, дышала и не могла надышаться. Подумать только, я ведь могла сгинуть в том лесу. Рахманов мог не поймать меня, когда я летела из окна, и все было бы кончено. Я бы никогда больше не смогла ее увидеть. И так больно становилось и странно. Казалось, будто кто-то накинул удавку и стягивал ее, не давая мне вздохнуть.

Назар и правда накупил Морковке кучу вещей и игрушек. Дочка, не переставая, щебетала о нем, о большой собаке белого цвета. Просила меня завести ей щеночка, спрашивала, когда к нам приедет Назар. А мне хотелось придушить негодяя. Какого черта он делает это с ребенком? Для него все игра, а девочка верит.

— Лейла, — раздается из кухни громкий голос бабушки. Выдохнув, возвращаюсь в реальность. До сих пор не могу привыкнуть к тому, что она разговаривает со мной по-человечески и называет меня моим именем. Что же такого сделал ей Рахманов?

— Лейла, детка, идите с Соней кушать. Я блинчиков напекла, — появляется в дверях бабушка.

— Да я не голодная, спасибо, — говорю, растерявшись от столь неожиданного всплеска доброты и заботы. — Сонь, ты будешь блинчики? — спрашиваю, опустив взгляд на дочку, сидящую рядом со мной на ковре. Соня смотрит на меня испуганными глазами. Я понимаю, что она не отказалась бы от угощения, но боится бабушки.

— Если хочешь, пойдем, — улыбаюсь дочке, пытаюсь хоть немного успокоить ее.

— Ты пойдешь со мной? — спрашивает она, прижимая к груди плюшевого зайца, купленного ей Назаром.

— Конечно, — поднявшись, беру ее за ручку.

— Давайте скорее, — торопит нас бабушка, возвращаясь в кухню.

Мы усаживаемся за стол. Бабушка ставит перед нами блюдо с блинами, пиалы со сгущенкой и сметаной. Господи, отродясь такой доброты от нее не видела.

— Кушай, чего сидишь? Худая вон вся стала, — бурчит она, усаживаясь напротив нас.

— Я всегда такой была, — окинув себя взглядом, удивляюсь. Конечно, я немного похудела после болезни, но думала, что это незаметно.

Бабушка принимается пить чай, а я, намазав блин сметаной, пододвигаю тарелку с угощением к Соне.

— Мать твоя была такой же, — вдруг произносит бабушка, привлекая мое внимание. — Ела, как воробей. Вечно за стол не усадишь. На чем душа держалась, непонятно.

Бабушка замолкает, смотрит куда-то вдаль. А я ловлю себя на мысли, что слушаю ее, не дыша. Я могу по пальцам пересчитать, когда она говорила о маме. Без криков, истерик и упреков. Что-то интересное, что-то, раскрывающее передо мной ее образ. Я всегда хотела ее узнать. Несмотря на то, что мама бросила меня и ни разу не поинтересовалась мной. Мне всегда было интересно, какой она была, как жила. И вот сейчас я, пользуясь моментом, пытаюсь запомнить и поймать каждое ее слово.

— Ты скучаешь по ней? — спрашиваю шепотом.

— Нет, — хмурится бабушка, переводя на меня строгий взгляд. — Раз она так просто смогла уехать, бросить тебя, маленькую, на мою шею… Она умерла для меня в тот день, — поднявшись со стула, бабушка отходит к плите.

— А за дедушкой скучаешь? — решаю попытать удачи хотя бы в этом вопросе.

— А за ним-то что скучать? Алкоголик проклятый. Кроме пьянки, ничего другого не умел, — ворчит, даже не обернувшись ко мне.

— Но он ведь на заводе работал, квартиру эту получил, — не пойму, почему и о нем бабушка так плохо говорит. Дедушку тоже плохо помню, его не стало, когда мне было пять лет, но я уверена, что он не был таким безнадежным, каким представляет его она.

— Не хочу о нем говорить, — резко бросив в раковину грязную тарелку, бабушка поворачивается ко мне. Теперь на ее лице нет ни капли недавней доброты. Нахмурив брови, она складывает руки на груди.

— Ты мне лучше скажи, кто этот мужчина?

— Какой мужчина? — спрашиваю тихо, удивляясь резким переменам.

— Приезжал сюда, разговаривал со мной.

— Назар? — я понимаю, о чем она хочет мне сказать. Никак не может простить Рахманову его грубость и наглость? С каждым днем меня все больше раздирает любопытство, что же он ей такое сказал?

— Никто, мой бывший начальник. Я больше с ним не вижусь, — демонстрирую незаинтересованность.

— Если так, то хорошо, — отвечает бабушка, но ее внешний вид выдает абсолютно другое. Она не верит мне. И так просто не отстанет.

— Плохой он… от таких, как он, жди беды, — произносит как бы между прочим.

— От каких — таких?

— От тех, кто на крутых машинах ездит. Мажор. Поиграет и бросит. А ты потом прибежишь в слезах да в подоле принесешь.

— Не будет этого, — получается слишком резко, но бабушкины слова злят меня. Она снова обвиняет меня, совершенно не зная ситуации.

— Да ты не кипятись, — ее голос снова становится добрым. — Я же забочусь о тебе. Ну, ничего, я помогу. Можешь не переживать. К нам он больше не придет. Если что, сразу полицию вызову.

— Да ради бога. Я не против, — пожимаю плечами, поворачиваясь к Морковке. Пока вытираю ей заляпанные сметаной пальчики и щечки, думая о том, что Рахманов хорошо прижучил эту женщину, как она его, как черт от ладана, сторониться.

Весь день я провела, бегая по собеседованиям. Домой, можно сказать, приползла без сил. По итогу этого сложного дня было два варианта, которые могли выгореть, если только мою кандидатуру утвердят. Оставалось ждать и надеяться на лучшее. Купив по дороге детский йогурт и немного овощей, я вернулась домой. Уходя утром из дома, я боялась оставлять Соню на бабушку. Но вариантов снова не было. Сегодня выходной, садик не работает, а к Алине тем паче нельзя было вести малышку. Подруге и так хватило проблем.

— Как дела? — спрашивает бабушка, пока я разуваюсь.

— Мамочка, ты вернулась! — бежит навстречу маленький ураган, едва ли не сбивая меня с ног.

— Смотри, что я тебе принесла, — протягиваю ей любимое лакомство.

— Спасибо! А мы тут рисуем с бабушкой, — схватив меня за руку, дочка тянет в сторону нашей комнаты, видимо желая продемонстрировать результат их трудов.

— Ох, наконец-то. Я хоть отдохну, — выдохнув в облегчении, бабушка направляется по коридору в спальню.

— Спасибо большое за помощь. Конечно, иди, отдыхай, — говорю, глядя ей в спину. Женщина оборачивается, наградив меня усталым взглядом.

— Нашла хоть что-то?

— Да, парв вариантов может получиться. Завтра будет известно.

— Хорошо бы. За квартиру снова платить надо, а пенсия не резиновая, — ворчит она, направляясь дальше по коридору.

Пока дочка уплетает творожок, я грызу огурец и думаю о том, что не за горами сессия в институте. Всего месяц остался. За всеми этими переживаниями не заметила, как время пролетело. А я еще ни один предмет не начинала готовить. Мысленно пишу себе план действий на следующую неделю: необходимо заехать в институт, взять в библиотеке учебники и экзаменационные вопросы. Буду готовиться.

Внезапно раздается звонок в дверь, сопровождаемый настойчивым стуком.

— Ты ждешь кого-нибудь? — доносится со стороны спальни голос бабушки.

— Нет, — кричу ей в ответ с полным ртом.

— Лейла, открой, я не хочу вставать!

— Морковка, веди себя хорошо, — отдав указание дочке, направляюсь в коридор, по дороге пытаясь как можно быстрей прожевать еду.

— Кто там? — спрашиваю, после того как посмотрев в глазок, никого не вижу.

— Горгаз! Проверяем счетчики! — раздается с той стороны громкий мужской голос.

Странно. Вечером они счётчики никогда не проверяют.

— Ба, там Горгаз, — кричу в сторону спальни.

— Открывай, я сейчас переоденусь только!

Повернув ручку замка, открываю дверь.

— У нас ведь проверяли неда… — застываю, недоговорив. Смотрю в нахально улыбающиеся голубые глаза и слова вымолвить не могу от удивления.

— Ну и замечательно, я, честно говоря, пошутил, — ухмыльнувшись, Рахманов теснит меня в сторону, нагло проходя в квартиру.

— У нас были недавно из Горгаза, — в дверях комнаты появляется бабушка и, увидев Рахманова в нескольких шагах от себя, меняется в лице.

— Ах ты, негодяй! Ты обещал не трогать нас! Я сейчас полицию вызову, — начинает кричать она, но Рахманов вдруг резко подается в ее сторону. Схватившись за край двери, с громким стуком захлопывает ее прямо перед лицом бабушки. Он делает это так быстро и неожиданно, что мы не успеваем среагировать. Пока женщина тарабанит кулаками в дверь, извергая ругательства в адрес Назара, тот, подпирая ее плечом, рыщет взглядом по окружающему пространству.

— Назар, уходи, — я наконец-то сбрасываю с себя оцепенение.

— Бобрик, будь другом, подай мне вон те грабли, — словно и не замечает моих слов. Скривившись от напряжения, указывает кивком головы на снаряженье для огорода, стоящее у входной двери.

— Назар… — рыкнув, складываю на груди руки, давая понять этому негодяю, что я не собираюсь даже пальцем пошевелить.

— Бобрик, давай потом, — произносит он, тужась изо всех сил, пытаясь удержать трясущуюся от ударов дверь. А потом, вздохнув, отстраняется. Резко схватив грабли, возвращается на место. Снова захлопнув успевшую открыться дверь, подпирает ее ручку так, чтобы бабушка не смогла выбраться.

— Фу-х, — смахнув со лба невидимый пот, отстраняется. — Пойдем, — подняв с пола пакеты, приближается ко мне. И будто только сейчас понимаю серьезность ситуации. Рахманов приперся ко мне в дом, снова плетет паутину интриг. Но я не хочу иметь с ним дело.

— Назар, выметайся. Я серьезно! Я сейчас полицию вызову, — выставив перед собой руки, пячусь назад. Уже подумываю ломануться в комнату за телефоном, но вдруг раздается радостный возглас Сони.

— Папа! Назар! — Соня, будто ракета, несется к нам. Не успеваю среагировать, дочка запрыгивает на руки Рахманову, а тот в свою очередь стискивает ее в объятиях, поднимая наверх.

— Привет, Морковкин, — улыбается ей своей фирменной улыбкой. Дотронувшись пальцем до ее носа, подмигивает.

— Соскучилась? — его голос вдруг приобретает нотки щемящей душу нежности. Он смотрит на нее таким взглядом, что мне не по себе становится. Два желания борются внутри. Хочется броситься к нему и отобрать дочку. Но в то же время я не могу пошевелиться, будто завороженная, смотрю на них. На секунду выпадаю из реальности. А что, если бы он правда стал отцом Сони? Выглядят они так гармонично…

— Смотри, что я принес тебе, — опустив ее на пол, Назар вытаскивает из пакета коробку.

— Ух, ты, это Бамблби? — схватив подарок, Соня всматривается в содержимое упаковки.

— Нет, Морковкин, это Оптимус Прайм, — не без гордости заявляет он, смотря на нее с улыбкой до ушей. — Я же обещал, что достану его. Назар слово держит, мелкая. Поняла?

— Поняла, — кивает, прижимая к себе коробок, как нечто очень ценное. А я понять не могу, откуда мой ребенок знает про трансформеров?

— В сад ходишь? — спрашивает он ее.

— Да, — кивает дочка.

— Никакая тварь не обижает? — спрашивает серьезным тоном.

— Назар, — перебиваю его, устав от этого сумасшествия. Пусть уходит. Я готова предложить встретиться с ним для разговора где-нибудь на улице, только не дома. Не рядом с Соней.

— А что Назар, мало ли, — пожимает плечами, улыбаясь. Поднимается во весь рост.

— Соня, иди, поиграй в комнате, — взяв за плечо дочку, подталкиваю ее в сторону кухни. В ответ на ее недовольный взгляд поясняю уже более мягким тоном. — Детка, взрослые поговорить должны, — улыбнувшись, целую ее в щечку. Послушно кивнув, Соня выполняет мою просьбу. Как только дочка исчезает из поля нашего зрения, я, сглотнув, прикрываю глаза. Считаю до пяти, пытаюсь успокоиться, чтобы не начать кричать при ребенке.

— Рахманов, убирайся, — слетает с моих губ рычание. Не получается у меня в его присутствии оставаться спокойной. Распахнув глаза, с удивлением замечаю, что вместо того, чтобы идти к выходу, он забирает с пола пакеты и направляется в мою сторону.

— Нет, я поесть нам принес, — поравнявшись со мной, нагло улыбается. Подмигнув, указывает кивком головы в сторону моей комнаты. Рахманов скрывается из виду, а я еще несколько секунд продолжаю стоять с открытым от удивления ртом. Подхватив пакеты, он внаглую направляется в мою комнату. Бабушка продолжает тарабанить в дверь, извергая в его адрес ругательства, входная распахнута настежь, и я посреди всего этого сумасшествия. Понимаю, что деваться некуда. Просто так Назар не отпустит меня. Значит, придется говорить с ним. И делать это здесь. Господи, дай мне сил противостоять этому человеку. Вздохнув, иду в свою комнату, где уже вовсю горит свет.

— Смотри, твои любимые спагетти, — произносит он в тот момент, когда я захожу в спальню. Назар стоит у письменного стола, выгружая из недр своих сумок ресторанные контейнеры с едой.

— Я не люблю спагетти, — лгу, даже не моргнув глазом. Сложив на груди руки, награждаю его гневным взглядом. Назар замирает с едой в руках.

— Костя, го*нюк, надурил, значит, — произносит тихо, будто сам для себя говорит. А потом все-таки ставит второй контейнер на стол и, вытянув из пакета столовые приборы, усаживается на угол кровати, предоставив мне место на стуле.

— Садись, кушай, — бросив короткую команду, распаковывает свою порцию, принимаясь за еду. От блюда идет такой божественный аромат, что мой изголодавшийся за весь день желудок скручивается в морской узел.

— Ты снова это делаешь? Зачем? — приблизившись к столу, всматриваюсь в его лицо. Пытаюсь прочесть хоть одну эмоцию. Чувствую, как внутри ненависть окутывает меня, вихрем затягивая в воронку своего безумия.

— Ты разрушил меня… тебе мало? — срываюсь на шепот. Боюсь испугать своим криком ребенка. — Ты пришел продолжать свою игру?

— Я не играю, Лейла. Больше не играю… — отвечает спокойным голосом, продолжая уплетать еду, что меня злит еще больше.

— Ты сказал Соне, что ты ее папа!

— Сказал, — кивает, поднимая на меня взгляд. С ума сойти, он считает, что это в порядке вещей! Задурить голову чужому ребенку!

— Зачем ты лжешь ребенку? Какое право ты имел так поступать?

Тело сотрясает мелкая дрожь, а Назар, будто ни в чем не бывало, тянется к моей порции, распаковывает ее, расставляя приборы.

— Садись. Давай поедим. Обговорим переезд. Я купил квартиру. Сейчас детскую делаем. Нужно, чтобы Морковка помогла выбрать обои. Я запутался в ее Пони и Феях. Что она больше любит… для меня все это ново еще, — набрав полный рот еды, откидывается на спинку кровати, выглядя вполне довольным жизнью. В голове возникает вопрос, а нормальный ли он? Этот мужчина словно в параллельной вселенной живет. Сотворить со мной такое, а потом делать вид, будто мы — семейная пара, готовящаяся к переезду.

— Назар, уходи, — произношу устало, опускаясь на стул. Я должна достучаться до его совести. Не уверена, что у него есть таковая, но попытаться я должна. Иначе останется только бабушкин метод решения проблемы. Полиция.

— Спагетти, — жуя, произносит он. — М-м-м, из итальянского ресторана. «Рома», или как там эта дыра называется. Серебряков с Анькой все туда ходят, — я снова вижу в его глазах издевку. Он выглядит таким довольным, что мне хочется взять тарелку и размазать ее содержимое по ненавистному лицу. Сволочь!

— Назар, я сейчас вызову полицию…

— Что, бабуля опять напрягает? — набирая в рот новую порцию еды, хмурится он. — Нужно дурку сразу, это не к ментам, — укоризненно качает головой.

— Назар… — внезапно появляется дрожь в голосе. Чувствую на щеках что-то мокрое. Дотронувшись рукой, с удивлением понимаю, что это слезы. Все, Лейла, теперь и тебе в клинику пора. Уже не можешь контролировать свои эмоции. В тишине комнаты вдруг раздается усталый вздох. Возвращаю внимание к Рахманову и вижу, как, скривившись, он резко отбрасывает вилку на стол.

— Я не делал ничего, — цедит сквозь зубы, сжимая кулаки.

Поднимаюсь со стула, отхожу к окну. Мне дико больно говорить об этом, вспоминать о той ночи… Но иначе ведь Рахманов не отстанет.

— Лейла, поверь, я не насильник, — раздается его голос за спиной. Он рядом. Я чувствую его близость. И мне вдруг до тошноты страшно становится. Я понимаю, что ненависть к нему не так сильна сейчас, как была всего неделю назад. Я не чувствую в себе достаточно силы, чтобы не поддаться его влиянию. Эта игра опасна, она проходит по установленным им правилам. И у меня с самого начала было ничтожно мало шансов выиграть.

— После того, что ты мне рассказала, в моем кабинете, — шепчет, обдавая дыханием кожу. Его рука вдруг упирается в оконный откос поверх моей головы. Я в ловушке. Глупая муха снова попала в сети хитрого паука.

— Поверь, если бы я хотел, я сделал бы все еще там, в кабинете. Но я не стал. В тот момент я повел себя странно… но это потому, что был очень растерян. Реальность обрушилась мне на голову ледяной глыбой. Прибила каменной плитой… Лейла, я был напуган. Ты могла умереть, я едва ли успел поймать тебя. А потом ушел, но не переставал волноваться о тебе и думать. Мне нужно было время прийти в себя, я должен был уложить в голове всю правду, — его голос тихий, спокойный. Он обволакивает меня, окутывает, будто саван. — Ты особенная, Лейла… Я понял, как ошибался в тебе, принимая за совершенно не того человека. Лейла, я пытаюсь все изменить, исправить. Я обещаю, что смогу все это сделать. Черт, я не умею красиво говорить… Не знаю, как выразиться, чтобы ты поняла, но… — он замирает, набирает воздуха в грудь, словно ему на самом деле сложно.

— Вы с Морковкой никогда ни в чем не будете нуждаться, если ты позволишь быть с вами рядом. Мы нужны друг другу, Лейла… Все, как в идиотских сказках будет — долго и счастливо… от тебя самая малость нужна, Лейла… просто скажи «да».

Я чувствую его прикосновения. Он дотрагивается до моего плеча, слегка сжимая его. Удивительно, но его руки не вызывают во мне неприятных ощущений. Ловлю себя на мысли, что сейчас мне абсолютно не страшно. От его пальцев по телу будто маленькие разряды пробегают, расползаясь мурашками в разные стороны. Слегка потянув на себя, Назар разворачивает меня. Поднимаю голову, смотрю в его глаза.

Между нами считанные сантиметры. Впервые я вижу его так близко… Длинные ресницы, морщинки в уголках глаз, придающие его лицу определенный шарм. Чувственные губы кривит улыбка. Робкая, неуверенная. Непривычно видеть его таким… человечным.

Я вижу в его глазах знакомое мне чувство. Страх. Он боится моего отказа. Боится, что оттолкну его, не дав и шанса. Сердце замирает от того, что сейчас творится внутри меня.

Неужели все так и есть? Он не делал ничего со мной? Признаюсь, несмотря ни на что, глубоко в душе я верила, что Рахманов не брал меня. Помню свое состояние после Захара — меня тошнило от одной только мысли о нем. Я казалась себе грязной внутри и снаружи. Думала, никогда не отмыться мне от этого дерьма. А Назар… Да, я ненавижу его, но чувство омерзения у меня больше вызывают его дружки.

Рахманов молчит. Не отстраняется, но и не прикасается, дипломатично не нарушая мое пространство. Вижу, как он кусает губы, как испарина выступает на его лбу. Волнуется? Идеальной формы брови хмурятся. Слегка наклонив голову, он сжимает пальцами виски. Я пытаюсь держаться. Не растворяться в его внешности и сладких речах. Несмотря ни на что, я должна держать рассудок холодным. Это ведь Рахманов. Надеяться на его доброе сердце, мечтать построить с ним рай в шалаше поистине глупо…

— Ты такой странный человек, — каждое слово сквозь боль в груди, а взор застилают слезы. — Обижаешь, унижаешь… разбрасываешь, все ломаешь. А потом приходишь и говоришь, что я нужна тебе, — последние слова произношу ломаным голосом, срываясь на шепот.

Кивает. Наконец-то отступает от меня, даруя возможность передохнуть. Глотнуть побольше кислорода. Назар отходит к кровати. Смотрю ему в спину, заламывая пальцы. Все его тело — будто струна натянута. Каждая мышца спины напряжена. Он ссутулен. Сжимает кулаки, размышляя о чем-то.

— Кто он? — обернувшись вполоборота, вдруг спрашивает он. Не дождавшись от меня ответа, поворачивается.

— Тот, кто сделал это с тобой. Отец Сони… я найду ублюдка, он понесет наказание, — цедит сквозь зубы пропитанным яростью голосом. А мне от его слов становится еще больней. Реальность выбивает весь дух. Вся красота и магия его слов улетучивается в один момент. Как хорошо выглядеть героем на чужом фоне. Как легко добиться моего расположения. Накажет он его. Только зачем? Столько лет прошло, никому не было дела до изнасилованной девчонки. А теперь вдруг что-то поменялось? Я понимаю, что снова становлюсь жертвой его игр. Речи Назара красивы, заманчивы, но этот мужчина дьявол, способный совершать отвратительные поступки и не брезговать для достижения целей никакими методами.

Сжимаю кулаки от злости на себя. Едва ли не повелась на его уговоры. Дурочка набитая. Ничему меня жизнь не учит. Сделав шаг навстречу, вглядываюсь в его глаза.

— А кто тебя накажет, Назар? — слезы брызжут из глаз. Его силуэт расплывается, и мне приходится зажмуриться, чтобы переждать эту бурю. Назар понимает, о чем я говорю. В моих словах боль не только за ту ночь на море. Много оскорблений и обид принес мне этот мужчина. Он слишком испорчен, чтобы сейчас играть в высокую мораль.

— Я сам себя наказал, — раздается его убитый голос. Распахнув глаза, встречаюсь с ним взглядом. Передо мной старик, уставший от этой жизни. Будто ему сто лет.

— Я понял, что значит поздно понять свои чувства. Понял, что значит безответно хотеть человека… Я понял, что потерял, поверь мне…

Я не вынесу этого. Мне так хочется, чтобы он перестал лгать. Чтобы он больше не молвил ни слова. Как сладка его ложь! Как хочется мне поверить в нее… окунуться в эту игру, желая попробовать хотя бы глоток всего того, что он сейчас мне обещает. Но в то же время я понимаю, что Назар умеет быть очень жестоким. Его издевательства могут быть более извращенными, чем насилие Захара.

— Я ненавижу тебя, — цежу сквозь зубы, задыхаясь от рыданий.

Он качает головой. Сделав шаг, снова оказывается в опасной близости от меня.

— Нет, — шепчет, не выпуская из плена своих глаз. — Ты меня не ненавидишь. Костю — да. Но не меня…

— Я ненавижу тебя, Назар, — сжимаю кулаки до кровавых полумесяцев на ладонях. Впиваюсь в него взглядом, не отпускаю его. Словно кричу глазами: «Видишь?! Мне нечего скрывать. Я смотрю тебе в глаза, я не боюсь тебя. Я больше не поверю ни в одно твое слово».

— Ненавижу больше, чем того насильника, сделавшего это со мной. Захар был честен изначально. Он сразу вел себя как сволочь. И взяв то, что хотел, исчез их моей жизни, оставил в покое. Но ты не перестаёшь издеваться. — Не узнаю свой голос. Гортанный, надрывный. Боже, надеюсь, он поверит в мой блеф. У самой душа в комок сжимается. Чувствую себя убийцей, заживо закапывающей его своими грубыми словами. Но по-другому никак. Он заслужил. Он должен все это получить.

— Ты до дочки моей добрался. А за это я ненавижу тебя еще больше, — каждое слово — пощечина, точный удар, попадающий в цель. Я вижу, как былая нежность слетает с лица. Он зол. Его ноздри раздуты, брови нахмурены, а в глазах бездна.

— Ты думаешь, такой крутой? Думаешь, решил мои вопросы, и я ноги перед тобой раздвину? Да меня тошнит от твоего лица, от твоей ухмылки! — сорвавшись окончательно, толкаю его в грудь. Снова и снова, забывая напрочь обо всем. О Соне, играющей в кухне, о бабушке. Сейчас во мне столько боли и злости… Эти чувства просятся наружу, требуя немедленного высвобождения. — От голоса твоего воротит! Убирайся из моей жизни, понял?!

Несмотря на мои толчки, он словно стена. С места ни на сантиметр не сдвинется. Только лицо отворачивает в сторону, сжимая губы в тонкую полосу. Несколько секунд мы молчим. Только рваное дыхание обоих и мои частые всхлипы нарушают тишину. А потом он кивает. Будто собственным мыслям. Нервная улыбка кривит его губы. Может, я слишком жестока с ним, возможно, буду жалеть потом о своих словах. Но я не могу ему верить. Назар — лгун. И рядом с ним ничего хорошего не будет.

— Я уйду, слышишь, — произносит вдруг тихим голосом. — Раз ты так ненавидишь меня, что ж, — пожимает плечами, нервно усмехаясь. — Обещаю, ты меня вечность не увидишь. Ни к двери твоей не подойду, ни дорогу тебе не перейду и преследовать не стану. Только кое-что сделаю…

Резко потянувшись, он обхватывает мое лицо руками и, притянув к себе, впивается в мои губы поцелуем. Голова идет кругом. После первого желания вырваться я вдруг понимаю, что не могу и двинуться. Замираю в его руках, окутанная его парфюмом, его силой. А потом так же резко отпускает меня. Пока я хватаю ртом воздух, ошарашенно глядя на него, Назар, развернувшись, покидает мою комнату.

Опускаюсь на стул, прижимая к губам ладони. Плачу, задыхаясь от рвущихся из груди рыданий. Мне больно, я чувствую себя последней сволочью. Но так нужно. Он заслужил это. Все заслужил.