Глава 22

Переодеться я, естественно, не успела.

Такси ползло по вечерним пробкам с грацией раненой черепахи, и каждую минуту простоя я мысленно проклинала трафик, Ленку с её перфекционизмом и собственное желание быть идеальной.

Когда машина наконец свернула в мой двор, я увидела его.

Черный «Мустанг» уже стоял на своем привычном месте, нагло заняв два парковочных слота. А сам Денис стоял у подъезда.

Он выглядел так, словно только что сошел с обложки журнала, раздел «Как выглядеть круто, ожидая женщину». Кожаная куртка расстегнута, в одной руке он держал телефон, а в другой — огромный бумажный пакет с логотипом какого-то ресторана.

Я выдохнула, расплатилась с таксистом и, подхватив свои пакеты с «тяжелой артиллерией» (которая, черт возьми, должна была быть на мне, а не в руках), вышла из машины.

Денис поднял голову. Убрал телефон в карман. И замер.

Я подошла к нему, сердито цокая новыми каблуками по асфальту. Внутри все кипело от досады. Весь план коту под хвост! Я должна была встретить его в полумраке квартиры, в изумрудном шелке, с бокалом вина и загадочной улыбкой. А вместо этого я встречаю его у подъезда, обвешанная пакетами, как вьючный мул, и запыхавшаяся.

— Ты издеваешься? — наехала я на него вместо приветствия, даже не пытаясь быть милой. — Я же просила час! Мог бы хотя бы для приличия задержаться? В пробке постоять, колесо проколоть, не знаю… Спасти котенка с дерева!

Он молчал.

Просто стоял и смотрел на меня. Пакет с едой в его руке опасно накренился.

— Алло, Земля вызывает Грома! — я помахала свободной рукой перед его лицом. — Ты меня слышишь? Я говорю, ты испортил мне весь сценарий появления! Я не готова!

Он медленно, очень медленно перевел взгляд с моих волос на лицо, потом ниже — на распахнутое новое бежевое пальто, под которым виднелся черный топ с кружевом (Ленкин выбор, «для затравки»), на узкие брюки и шпильки, которые делали мои ноги бесконечными. И снова вернулся к глазам.

В его взгляде было что-то такое… густое. Тяжелое. Как будто он меня не просто видел, а осязал на расстоянии.

— Охренеть, — выдохнул он хрипло.

Я моргнула, сбитая с толку его реакцией.

— Что? — удивилась я, искренне не понимая. — Что не так? Тушь потекла? Или у меня вид, как у городской сумасшедшей с этими пакетами?

Я совершенно забыла о своем преображении. О том, что Артем сотворил на моей голове «голливудскую волну», которая блестела в свете фонаря, как темный шелк. О том, что визажист сделал мне «smoky eyes», превратившие мои обычные глаза в два колдовских омута (хотя смысл? Я все равно приму душ). О том, что это пальто, этот топ и эти чертовы каблуки, в которых я чувствовала себя цаплей на льду, на самом деле сидели на мне убийственно хорошо.

Для меня я была все той же Катей, которая не успела надеть «правильное» белье.

Но для него…

Денис сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то вкусным, мясным, из пакета, но сейчас даже еда отошла на второй план.

— Ты себя в зеркало видела? — спросил он тихо, и в его голосе звучало нечто похожее на благоговейный ужас.

— Видела, — буркнула я. — Четыре часа видела. Меня там мучили. И всё зря, потому что главное, — я кивнула на пакеты в своих руках, где лежало то самое изумрудное платье и комплект из трех веревочек, — всё еще здесь, а не на теле!

Он усмехнулся. Но это была не его обычная наглая ухмылка. Это была улыбка мужчины, который понимает, что он пропал.

— Кать, — он протянул руку и коснулся локона у моего лица, пропуская шелковистую прядь сквозь пальцы. — К черту то, что в пакетах. Если бы ты вышла ко мне в мешке из-под картошки, я бы все равно хотел тебя прямо здесь, на капоте. Но сейчас…

Его взгляд скользнул по моим губам, накрашенным сложным винным оттенком.

— …сейчас я боюсь, что у меня сердечный приступ случится еще до того, как мы поднимемся на этаж.

Я почувствовала, как жар приливает к щекам, несмотря на прохладный вечер. Вся моя злость на испорченный тайминг улетучилась.

— Справку покажи, а то вдруг на фото просто фотошоп — прошептала я, пытаясь сохранить остатки контроля.

Денис рассмеялся — коротко, хрипло.

— Она в кармане. В нагрудном. Ближе к сердцу. Можешь проверить.

— И проверю.

— Пошли, — он забрал у меня пакеты одной рукой (как они у него поместились вместе с едой — загадка анатомии), а второй властно обнял меня за талию, прижимая к себе. — Пока я не начал реализовывать свои фантазии прямо у твоего подъезда на радость прохожим и соседям.

Мы вошли в подъезд. И пока лифт тащил нас на мой этаж, я смотрела на свое отражение в зеркале кабины. На эти локоны, на этот макияж, на его руку на моей талии. И понимала: Ленка была права.

Я выглядела не как автор, который пишет про секс.

Я выглядела как секс.

И судя по тому, как тяжело дышал Денис рядом со мной, сегодня вечером теория наконец-то станет практикой. С отличием.

***

Мы поднялись в квартиру. Лифт гудел, отсчитывая этажи, а воздух между нами искрил так, что казалось, нажми кнопку «стоп» — и мы взорвемся. Но мы дотерпели.

Вошли в прихожую. Я сбросила туфли-убийцы, испытывая почти оргазмическое облегчение, и мы прошли на кухню. Денис водрузил пакет с едой на стол и начал выгружать контейнеры. Запах жареного мяса, специй и чего-то сливочного ударил в нос, и мой желудок, забыв о романтике, издал приветственный рев.

— Сначала еда, — скомандовал Денис, вручая мне вилку. — Потому что голодная женщина — это страшно, а голодная Катя — это стихийное бедствие.

Мы ели прямо из контейнеров.

И тут, посреди этого гастрономического разврата, в голове закрутилась мысль. Назойливая, как комар. Непонятно, откуда она взялась, но она сверлила мозг, мешая глотать.

Я замерла с вилкой у рта, глядя в одну точку на его черной футболке.

— Ты что-то хочешь спросить? — голос Дениса вывел меня из транса.

Я подняла глаза. Он не ел. Он смотрел на меня, откинувшись на спинку стула.

— С чего ты взял?

— Вижу, Кать. У тебя на лице бегущая строка включилась. Спрашивай.

Я вздохнула, откладывая вилку. Ну, ничего от него не скроешь. Психолог хренов.

— Хорошо, — я выпрямилась, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Ты снимался сегодня?

Его брови сошлись на переносице. Он на секунду замер, словно взвешивая ответ, а потом покачал головой.

— Нет. У меня отпуск. Да и контракт кончился, а новый я не подписывал.

— Контракт? — переспросила я, чувствуя, как внутри что-то екнуло.

— Ага. — Он посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его стал тяжелым, серьезным. — И если у нас с тобой все сложится, я его и не подпишу. Если ты еще и об этом хочешь спросить.

Вилка в моей руке звякнула о край пластикового контейнера.

— Сложится? — переспросила я, чувствуя, как холодеют ладони. — Ты о чем?

Мысль о том, что он вдруг воспринял всю эту нашу игру, этот флирт, эту «творческую лабораторию» серьезно и теперь планирует… что? Отношения? Борщи? Совместную ипотеку? Эта мысль почему-то неприятно кольнула. Нет, не просто кольнула — она резанула страхом. Это было слишком реально. Слишком обязывающе.

— Если ты станешь моей, Кать, — произнес он просто.

Меня как ледяной водой из ведра окатило. Смыло и возбуждение, и аппетит, и радость от его справки в кармане.

— Чего? — выдавила я.

Он чуть подался вперед.

— Я невнятно говорю, малыш, или что? Я говорю о том, что готов завязать с индустрией. Ради нас.

В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник.

Я медленно отодвинула от себя еду и встала из-за стола.

— Секса не будет.

Денис моргнул. Устало потер переносицу.

— Ну и что опять-то? Справка есть. Я чист. Еда есть. Ты сыта. Что на этот раз? Луна не в той фазе?

— Потому что я не буду твоей, Денис.

Он усмехнулся. Холодно, без капли веселья. Глаза стали колючими.

— То есть ты отказываешься от секса со мной, потому что я предложил тебе… верность? Кать, ты точно писательница? Сюжетный поворот какой-то идиотский.

Я вздохнула, чувствуя, как включается защитная реакция. Сарказм. Мой верный щит.

— Признаю, да, ты хорош, и я тебя хочу, — честно сказала я, встречая его недоверчивый взгляд. — Но опять же, как объект своих историй. Мне просто хочется почувствовать то же самое, о чем я пишу. Набрать материал. Понять, каково это на самом деле. А «стать твоей»… Извини, Громов, но это в мои планы не входит.

Денис медленно поднялся. Стул с противным скрежетом отъехал назад. Он обошел стол и встал напротив меня. Теперь он не казался домашним. Он снова был Громом. Большим, опасным и злым.

— Материал, — повторил он, и это слово прозвучало как ругательство. — То есть я для тебя — просто говорящий вибратор с функцией обратной связи? Учебное пособие?

— Ну зачем так грубо? — я фыркнула, складывая руки на груди. — Ты — муза. Вдохновение. Прототип. Называй как хочешь. Но не надо путать это с «долго и счастливо». Мы с тобой из разных миров, Денис. Ты привык имитировать чувства на камеру, а я привыкла их выдумывать на бумаге. Мы оба фальшивки. Какое тут может быть «сложится»?

— Ты дура, Волкова, — выплюнул он. — Или просто трусиха.

— Возможно, — я пожала плечами, глядя на него с вызовом. — Но зато честная трусиха. Я не обещаю того, чего не могу дать. А ты… Ты просто решил поиграть в рыцаря, который жертвует карьерой ради дамы. Красиво, пафосно, но даме это не нужно. Даме нужно дописать книгу.

Его ноздри раздулись. Он шагнул ко мне, нависая скалой.

— Значит, книга? — прорычал он. — Значит, ты хочешь просто использовать меня, а потом выкинуть, как черновик?

— Почему выкинуть? — я мило улыбнулась, хотя сердце колотилось где-то в пятках. — Я напишу тебе благодарность в конце. «Посвящается Д.Г., без которого эта глава была бы сухой и скучной». Это вечная слава, Денис. Цени.

Он смотрел на меня так, будто хотел задушить. Или поцеловать. Или и то, и другое одновременно. Желваки на его скулах ходили ходуном.

— Ты невыносимая стерва, — процедил он сквозь зубы.

— Я знаю. Именно поэтому я пишу бестселлеры, а не ванильные сказки. Так что, Громов? Ты остаешься в качестве «материала»? Или твое эго не помещается в эти рамки?

Он рассмеялся. Резким, лающим смехом, в котором не было ничего, кроме горечи.

— Ты самая бесящая женщина, которую я когда-либо встречал.

— Можешь написать об этом в книге жалоб и предложений. Ящик для отзывов — вон там, — я небрежно кивнула в сторону мусорного ведра. — Но учти, я читаю только хвалебные рецензии. У меня тонкая душевная организация.

Денис сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он был похож на вулкан за секунду до извержения, но меня это только раззадоривало. Адреналин бурлил в крови, заглушая тихий, писклявый голос совести, который пытался намекнуть, что я веду себя как идиотка.

— Ты издеваешься? — прорычал он, делая шаг ко мне. — Я тебе душу выворачиваю, предлагаю все бросить, а ты… ты строишь из себя циничную стерву?

— Я не строю, Денис. Я практикуюсь, — парировала ледяным тоном. — И, кстати, «выворачивать душу» — это такое клише. В дешевых мелодрамах обычно после этой фразы герой разбивает вазу или уходит в запой. Ты какой вариант выберешь? Вазу жалко, она из Икеи, но дорога мне как память.

Его глаза потемнели до цвета грозового неба.

— Прекрати прятаться за своим сарказмом, Кать. Это не работает.

— О, поверь мне, это работает отлично. Это мой бронежилет от таких вот… драматических героев, которые сначала снимаются в порно, а потом вдруг решают поиграть в рыцарей и спасти бедную писательницу от ее скучной жизни.

— Я не играю! — рявкнул он так, что на столе звякнула посуда. — Я серьезно! Я хочу быть с тобой. Нормально. По-настоящему. Без камер, без контрактов, без…

— Без чего? — перебила я, язвительно улыбаясь. — Без блондинок? Без групповух? Ой, как благородно! Денис Громов снизошел до моногамии! Аплодисменты в студию!

Его лицо окаменело. Вся злость, которая только что бурлила в нем, вдруг исчезла, уступив место ледяному, пугающему спокойствию. Он смотрел на меня так, будто я была незнакомкой, которая случайно забрела в его квартиру и начала бить посуду.

— Моногамии, — повторил он тихо. Это прозвучало не как вопрос, а как приговор.

— Именно, — я не отступала, хотя внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Я знала, что перегибаю палку. Знала, что делаю больно. Но остановиться уже не могла. Страх перед его внезапным «навсегда» был сильнее здравого смысла. — Или ты думал, я растаю от того, что ты решил сделать мне одолжение и не спать с другими женщинами за деньги? Вау. Какой подвиг. Медаль тебе дать? Или сразу орден Святого Дениса Мученика?

Он медленно выдохнул через нос. Разжал кулаки.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Волкова?

— В том, что я слишком умная для твоих дешевых подкатов?

— Нет. В том, что ты трусиха.

Я фыркнула, вдруг стало невыносимо жарко.

— Оригинально. Это ты уже говорил. Придумай что-нибудь новенькое.

— А зачем придумывать, если это правда? — он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию между нами. И от этого движения мне стало физически холодно. — Ты сидишь в своей раковине, обложившись книжками, и боишься высунуть нос в реальность. Тебе проще придумать себе «Грома» — картонного, понятного, предсказуемого, — чем принять меня живого. С моим прошлым, с моими ошибками и с моими чувствами. Потому что живой человек может сделать больно. А персонаж — нет.

— Браво, доктор, — я захлопала в ладоши, медленно и издевательски. — Сеанс психоанализа окончен? С меня пять тысяч или мы обойдемся бартером за ужин?

Он не отреагировал на колкость. Он просто смотрел на меня с какой-то брезгливой жалостью, которая ранила сильнее любой пощечины.

— Ты просила материал, — сказал он, сунув руку во внутренний карман куртки. — Ты хотела понять, каково это на самом деле.

Он достал сложенный вчетверо листок бумаги. Та самая справка.

— Так вот, записывай, писательница. Это называется «разочарование».

Он небрежно бросил листок на стол, прямо в соус от недоеденного мяса. Бумага мгновенно начала пропитываться жирным пятном.

— Забирай. Можешь вставить в рамочку. Или использовать как закладку в своем блокноте с сердечками. Это единственное «настоящее», что ты от меня получишь.

— Ты уходишь? — мой голос предательски дрогнул, потеряв часть своей язвительности. — А как же двадцать первая глава? «Чистая физика»?

Денис усмехнулся. И эта усмешка была самой страшной из всех, что я видела на его лице. В ней не было ни тепла, ни желания. Только пустота.

— Я передумал, — бросил он, направляясь к двери. — Я не трахаю манекены. Даже очень красивые и дорогие. В них жизни нет.

— Громов! — крикнула я ему в спину, чувствуя, как паника начинает захлестывать горло. — Если ты сейчас уйдешь, ты больше не вернешься в книгу! Я тебя убью! Слышишь? Я сброшу тебя с моста в первой же главе!

Он остановился в дверях. Не обернулся.

— Убивай, — равнодушно бросил он через плечо. — Мне плевать. Для меня эта история закончилась на той странице, где героиня оказалась дурой.

— Сука, я кучу денег потратила.

Денис замер. Его рука, уже лежавшая на дверной ручке, напряглась.

На секунду повисла тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием. Я ждала, что он проигнорирует этот жалкий, меркантильный выкрик и просто уйдет. Но он медленно, очень медленно повернулся.

На его лице не было ни злости, ни боли. Только ледяная, уничтожающая вежливость.

Он сунул руку в карман джинсов и достал кошелек. Не считая, выдернул несколько крупных купюр — явно больше, чем стоил любой мой наряд, даже вместе с туфлями.

И небрежно бросил на тумбочку в прихожей, прямо поверх моих ключей. Бумажки рассыпались веером, одна упала на пол.

— Компенсация за реквизит.

Дверь хлопнула.

Звук удара металла о дерево прозвучал как выстрел в пустой квартире.

Я осталась стоять посреди кухни.

На столе, в лужице соуса, мокла справка с печатью «Здоров». Рядом остывали два контейнера с ресторанной едой.

Тишина звенела в ушах.

— Ну и вали, — прошептала я в пустоту, чувствуя, как к горлу подступает горячий, колючий ком. — Подумаешь. Напугал. Я и без тебя справлюсь. У меня фантазия хорошая.

Я села на стул, на котором он только что сидел. Он еще хранил его тепло.

— Козел, — добавила я громче, пытаясь разжечь в себе злость. — Идиот. Порноактер недоделанный.

Но злость не приходила. Вместо нее пришло осознание того, что я только что своими руками, своим языком и своим страхом уничтожила, возможно, единственный реальный шанс на что-то настоящее в своей жизни.

Я посмотрела на справку. Синие чернила печати начали расплываться от жира.

Слеза, одна, тяжелая и горячая, скатилась по щеке.

— Вот тебе и материал, Катя, — сказала я своему отражению в темном окне. — Глава двадцать первая. Героиня остается одна, потому что она — полная, беспросветная дура. Конец.