Не говори никому

На короткий миг Ринат замирает, царапая мне нервы странным неприветливым взглядом. Или показалось? За долю секунды в груди прорастает робкая надежда, что мир между нами ещё не потерян, что мои обиды беспочвенны, а Ринат подобно мне разочаровался в мести, осознал ошибку и, воспользовавшись связями Владлена, пропадал ночами, готовя для меня этот завораживающий сюрприз. Не мог дядя просто так настаивать на поездке сюда, он бы ни за что не стал портить мне день рождения. Значит они заодно и всё спланировали заранее.

А что если это не так?

Какая разница, когда он рядом?! Проще отпустить сомнения, безоглядно покориться возникшему притяжению, поддаться суетливо заметавшемуся сердцу. Оно ведь чувствует: не только он нужен мне, я ему тоже нужна.

Моргнув, Ринат поправляет повязку и полностью отдаётся музыке, становится с ней единым целым. В его танце — вызов, огонь, вожделение. Он беззастенчиво обнажает свою юную, опьяняющую безбашенной непокорностью душу. Резко замирает в каких-то совершенно немыслимых позах, удерживаясь на одной руке, а в следующий миг срывается, стремительно вращая ноги по кругу. Сильный и гибкий, неукротимый как стихия, пьянящий как первые чувства.

Чтобы подчинить себе мои мысли и намертво приковать взгляд ему не нужно раздеваться, как парням из нижнего зала. С этой ролью успешно справляются исходящие от него угроза, грация, мощь, разносящие по телу рой обжигающих мурашек. Кажется единственный, кого нужно опасаться рядом с ним — он сам. Только бежать давно уже поздно. Мне слишком хорошо знакомо безумие полёта, что дарит его близость, как, впрочем, и раздирающая боль от его равнодушия. Вот от последней действительно охота избавиться поэтому, когда Ринат замирает с протянутой в руке розой, я принимаю цветок не раздумывая.

Мимолётное прикосновение его пальцев к коже безвозвратно уносит последние сомнения. Я зачаровано позволяю увести себя в центр комнаты. Покорно жду пока он отключит лишний свет, и какое-то время мы молча стоим лицом к лицу, утопая в душном красноватом полумраке. Оглушающая музыка проникает в каждую клеточку тела, вызывая глубинную потребность влиться в ритм. Вбрасывается в кровь толкающим на безумства дофамином. Одурманивает.

Шевельнув плечами, призывно маню его пальцем. Вмиг потемневшие глаза красноречивее любых слов выдают готовность сводного брата влиться в эту обоюдную игру. И по венам растекается какой-то абсолютно дикий пьяный кураж. Соблазнительно улыбаясь, медленно двигаю бёдрами и чуть отклоняюсь назад. Он ведь для меня танцевал, так почему бы не сравнять положение? Но у Рината, кажется совсем другие планы. Сжав оборки вечернего платья у самого выреза, он рывком привлекает меня к себе и, придерживая одной рукой за поясницу, пальцами свободной руки слегка натягивает у корней распущенные волосы, вынуждая прогибаться ещё сильнее. Сам же подаётся вперёд, беззастенчиво демонстрируя силу своего возбуждения.

Просунув ладонь между нашими телами, рваным движением ослабляю его ремень и где-то на периферии сознания сквозь музыку слышу приглушенный мат, достойный портового грузчика. При мне Ринат так выражается впервые, но нарочитая грубость происходящего нешуточно заводит и случайных прикосновений становится недостаточно.

— Сними повязку, — шепчу, когда он, позволив мне выпрямить спину, властно притягивает меня к себе. — Я соскучилась по твоим губам.

— Твои проблемы, — следует неожиданно резкий ответ. — Я на работе не целуюсь. К тому же оплаченное время на исходе.

Из-за плотной повязки его голос звучит более глухо, надтреснуто. Но мне-то известно, что под личиной напускной грубости скрывается всё тот же чуткий парень, который давным-давно отобрал моё сердце. Собственная неискушённость бесит. Ринат держится уверенно, а что известно мне об игре, на которую он так недвусмысленно намекает? Толком ничего. Остаётся довериться интуиции, чтобы не разочаровывать любимого.

— Я продлеваю, — многообещающе усмехаюсь, медленно, болезненно медленно сползая вниз по его чуть влажному телу.

— Тогда любой каприз… — длинные пальцы дразняще скользят по моей щеке, очерчивают скулы, затем, поддев подбородок, принуждают вновь подняться. — К чёрту правила, Карина. Твоя взяла.

Ринат чуть склоняется, ни на мгновение не выпуская из плена своих удивительных глаз, и через голову, не развязывая, стягивает повязку. Замерев на пару мгновений, он выдыхает с присвистом, разглядывая мои губы пугающе алчущим, диким взглядом. Взглядом, от которого цепными вспышками пробирает озноб. Так смотрят только, когда убивают или идут на смерть. Затем целует — обжигающе, зло, глотая мой вымученный стон как утопающий воздух, и отстраняясь, словно забирает душу. К счастью, его руки тут же обвиваются вокруг моей талии, плавно разворачивая лицом к дивану, и убирают в сторону тяжёлые локоны, любовно перекидывая их через плечо.

— Обожаю твои волосы, они так заводят — вкрадчиво шепчет Ринат, зубами оттягивая мочку уха. — Тебе всегда было сложно противится.

А я стою, закрыв глаза, и могу до мельчайших деталей воспроизвести в уме черты его лица, в точности представить какие конкретно эмоции оно сейчас отражает, даже предугадать каких ответных действий он жаждет больше всего. Для этого вполне достаточно одного его дыхания, тягучей патокой растекающегося по моему затылку. Между нами существует какая-то связь на уровне подсознания, и чем больше времени мы проводим вместе, тем сильнее она крепчает. Сейчас Ринат ждёт покорности, и я уже не помню, почему не должна ему доверять. У меня к нему не влечение — а зависимость, с которой бороться так же бессмысленно, как и с потребностью дышать.

Его губы оставляют влажную дорожку поцелуев от затылка к спине, следуя траектории расстегиваемой молнии на платье. Пальцы невообразимо жёстко, порою болезненно сминают разгорячённую кожу, заламывают руки, сжимают, стискивают, а мне всё нипочём. Я позволяю ему делать с собой что душе угодно, тщетно пытаясь совладать с глупой улыбкой. В точности как у маленькой девочки, которая была послушной весь год, и теперь получает долгожданный подарок. Сейчас мне глубоко наплевать, что Ринат овладел мною, грубо поставив коленями прямо на холодный пол. Что я задыхаюсь от запаха пыли, скопившейся в бархатной обивке дивана, куда он вжимает меня лицом, чтобы хоть немного заглушить мои отрывистые стоны. Сколько тел на нём совокуплялись до нас? Не важно. Даже думать об этом не хочу. Не сейчас, когда он так близко, что заслоняет собою весь мир, стирая пошлость и безумство окружающей действительности. Разве может что-то сравнится с лихорадкой, которой он отравляет мою кровь, заставляя раз за разом повторять своё имя?

Ни-че-го. Я позволяю себе вскрикнуть один единственный раз, когда он болезненно прикусывает кожу на лопатке, в том месте, где немногим ранее оставлял поцелуи.

— Тише, малышка, — невменяемо хрипит Ринат, не прекращая терзать мою кожу. — Не люблю, когда ты капризничаешь.

— Не нужно, правда, — всё ещё пытаюсь воззвать к его благоразумию. — Останутся следы, а это лишнее.

Не понимаю, что плохого в моей просьбе, но он будто с цепи срывается — рывком запрокидывает мне голову, и пока я жмурюсь, глотая слёзы боли, оставляет ещё несколько красноречивых отметин на шее и ключицах.

— Раньше надо было думать, — глумливо шепчет мне в самое ухо. — Ты ведь за этим пришла сюда? Впредь будешь умнее… и скромнее.

Секундный протест тает под напором Рината как разогретый воск. Когда он лишил меня свободы воли? Уж не тогда ли, когда так бережно и нежно забрал мою невинность? Или он сделал это, пока сражался за жизнь, истекая кровью в моей спальне? А, может, когда нагло украл первый поцелуй?

Нет. Всё не то. Я заболела им гораздо раньше. Это случилось тем морозным зимним вечером, в деревне, где он подростком умывал меня снегом у своей бабушки на заднем дворе. Во времена, когда мне и допустить было бы тошно, что я способна в здравом уме позволить мерзкому Троллю сотворить с собой нечто столь грязное, прямо на полу сомнительного заведения, пока мой дядя развлекается где-то поблизости. Да ещё и стану мысленно молить о продолжении, бесстыже теряя голову от сладкой дрожи всё острее пронзающей тело.

Ринат безошибочно угадывает моё состояние. Когда мы так близко, он читает меня как открытую книгу, с лёгкостью срывая с меня всё защитные барьеры и притворство. В этот миг он чувствует мою эйфорию, и жёстко тянет за стянутые в кулаке волосы, чтобы повернуть лицом к зеркалу.

— Открой глаза, систер, и хорошенько присмотрись, под кем именно так громко стонешь.

Его слова как пощёчина. Мучительное унижение, которое обрушивается на меня одновременно с экстазом. Ринат отстраняется почти мгновенно. Одна рука остаётся на моём плече, продолжая придерживать, но пальцы уже ослабили хватку. Я более чем уверена, что на ключицах, да и на шее тоже, останутся синяки, которые нужно будет как-то скрывать. Например — надевать водолазки под горло. Одной мысли об этом достаточно, чтоб коротким спазмом накатило удушье. Ринат прав, раньше надо было думать.

Заметив мой судорожный вдох, Трошин одним рывком пересаживает меня с пола на диван. Он всё ещё на взводе, но не ищет разрядки. Садится чуть поодаль и рвано дыша, натягивает штаны. Одевшись, молча передает моё платье.

Мы сидим на противоположных краях дивана, и косимся друг на друга настороженно, будто видимся впервые. Два незнакомца, которые поддавшись внезапной страсти, с её утолением неловко переглядываются, не понимая, как теперь себя вести. Я отвожу взгляд первой, прикрывшись желанием подтянуть сползший с колена чулок, пока Ринат откидывается на мягкую спинку, восстанавливая дыхание.

Вернув кружевную резинку на место, продолжаю упрямо смотреть в пол, крепко прижимая к груди мятое платье. Нелепо как-то получается, но даже в полумраке после всего, что между нами случилось, я продолжаю стесняться своей наготы. И проблема отнюдь не в довольно скромном размере груди, крупном родимом пятне на животе или начинающих проступать многочисленных синяках. Она гораздо глубже, в поведении Рината. Я кожей чувствую тяжёлый взгляд, которым он продолжает сверлить мой профиль. Смотрит и молчит. Молчит и смотрит. Неужели ему совсем нечего сказать? Дураку понятно, что что-то здесь не так, но я и не жду клятв в вечной любви! Простого объяснения было бы достаточно, но он предпочитает с немым упорством всматриваться в моё лицо, нагнетая повисшее напряжение.

Оказывается, страсть безбожно приукрашает действительность и сейчас, отбросив в сторону всю навеянную ею бутафорию, мне до безумия стыдно. Полумрак, что казался таким мягким и таинственным, на деле скрывает лоснящуюся от чужого пота, и прожженную окурками обивку. А волнующий запах роз не более чем обыкновенный освежитель воздуха, да и под загадочной атмосферой клуба кроется какой-то сомнительный притон с большой претензией на роскошь. Всё подделка. Осталось разобраться, что утаивает Ринат.

Я нерешительно вскидываю голову, и наши взгляды встречаются в зеркальном отражении. Оба злые, свирепые. Раздавленный в его кулаке бутон розы да отчуждение, вот и всё, что осталось от нашей недолюбви, недоненависти и недоотношений.

Сопоставив все факты, наконец, начинаю понимать истинную подоплёку происходящего, но оказываюсь совсем неготовой принять это. Танец — никакой не подарок, а проплаченная попытка Владлена раскрыть мне глаза. В голове такой штиль, словно мир вокруг умер и вспышка осознания перечёркивает всё хорошее, что успело зародиться между нами. Ринат заметив накатившее на меня отвращение, сразу же растягивает губы в вызывающе-горькой усмешке.

— Я могу идти? — шепчет отворачиваясь, чтобы спрятать заалевшие скулы. — Владлен в курсе, кому оплачивать мои услуги.

Смущается…

Да ему даже невдомёк, как сейчас больно мне! Я зажмуриваюсь и пытаюсь не обращать внимания на рябь мурашек, которая всё так же набегает на его хриплый голос.

— Тебе платят не за количество, а за время, — мой тон звучит спокойно и донельзя презрительно. Каждое следующее слово будет неправильным, но месть, привычной реакцией на боль, уже целиком подчинила мой рассудок. — Что, братец, так не терпится влезть на следующую?

— Тебя это должно волновать в последнюю очередь, — ухмыляется Ринат.

Слишком наигранно. Мои слова ему не приятны, а значит, бьют точно по цели. Маленькая победа кровавой пеленой застилает глаза. Как гончая, учуявшая страх добычи, я вгрызаюсь в его самолюбие, желая одного — отомстить. Уничтожить.

— Странно работает твоя хваленая гордость, не находишь? Брать деньги у моего отца для тебя было чем-то настолько зазорным, что ты вкалывал на автомойке за копейки, лишь бы потешить своё эго. А то чем ты здесь занимаешься — нормально? Где твоя чёртова гордость? Что изменилось? Замарашке показалось мало грязи?

— Заткнись! Ты ни черта не понимаешь…

— Решил подняться по карьерной лестнице? — эмоции всё же берут верх, и я срываюсь на нервный хохот. — А мужчин ты тоже развлекаешь? — срываюсь с места, уворачиваясь от его хватки. — У тебя ведь такой красивый ротик — озолотиться можно.

— Карина, просто замолчи. Слышишь? — поймав, он вжимает меня в стену, крепко удерживая за запястья, не давая ни вырваться, ни пошевелиться. Остатки напускного веселья тут же угасают. Злость сушит горло, кружит голову, я чувствую себя ужасно слабой, чтобы сопротивляться, если Трошин вдруг решит меня ударить, но я его не боюсь. Никогда не боялась.

Бессильно утыкаюсь лицом в грудь Рината, лишившись возможности его видеть, но не говорить.

— Ну чего ты, не стесняйся. Задницу подставишь — глядишь, работником года станешь. Чем не гордость? Профи по продажной любви.

— Что-то не пойму твоей злости, — Ринат говорит тихо, едва перекрывая шум своего сердцебиения, что гремит набатом у моей груди. — Сама ничуть не лучше. Прокатилась по моим ушам, лишь бы заполучить своего мажора. Так радуйся, стерва, он твой! Могла бы и нормально попросить, уж я бы не отказал — отымел как следует. Не чужие всё-таки.

Меня никогда ещё так не унижали.

— Я жалею, что это был именно ты.

Ничего подобного. Я бы в точности всё повторила. Даже сейчас, чувствуя, как кровь приливает к щекам от жгучей обиды.

— Жалеешь? — хмыкает Ринат, отпустив мою руку, чтобы грубо, до боли, сжать нагое бедро. — Зачем тогда явилась? Что, утончённый бойфренд не смог удовлетворить? Нравится по жёстче, да? Поэтому в каталоге выбрала ненавистного меня? Так нужно было сразу говорить, глянь, сколько здесь добра без дела осталось.

С глухим рыком он опрокидывает консоль на бок и из ящичков вываливаются всевозможные плети, наручники, кляпы и ещё кучу всего, неизвестного мне предназначения. Перед глазами вереницей мелькают кадры того как он может использовать это с другими, провоцируя отвращение, вплоть до рвотных спазмов. Прикусив губу, сглатываю ненужные слёзы и прощаясь с образом милого парня, который оказался самой обычной иллюзией.

— Ты жалок Ринат. Ты продал не только тело.

— А ты купила, значит не тебе меня судить, — он хрипит как раненый зверь, стоя с опущенной головой посреди учинённого бедлама. — Такие, как ты ничем не лучше.

— Философом вдруг стал? — схватив свои ненавистные туфли, швыряю их прямиком в зеркало, но стекло лишь покрывается трещинами, не разбившись, как было задумано, что только взвинчивает мою злость. Не люблю, когда что-то идёт не по плану. — Думаешь, хорошо устроился? Так это поправимо, братец. Ты у меня на трассу отправишься! А ещё лучше бомжей за кусок хлеба ублажать. Там тебе, отбросу, самое место.

— Только попробуй.

Ринат кидается в мою сторону, слишком поздно разгадав опасность. Я успеваю закричать во всю силу своих лёгких:

— Помогите, кто-нибудь! На помощь!

— Ты что творишь? — Шипит он мне на ухо, закрывая рот рукой. Извернувшись, впиваюсь зубами в жилистое запястье, слегка прокусывая едва заживший рубец. Наши лбы соприкасаются, а ускоренное дыхание смешивается. Я чувствую на языке солоноватый привкус его кожи смешанный с кровью и, потеряв голову от своей утраты, захожусь судорожным непритворным плачем.

— Ненавижу тебя, — успеваю шепнуть, прежде чем кто-то из персонала отпирает дверь запасным ключом. А дальше всё вспышками:

Два амбала.

Кровь на лице Рината.

Крик. Мой.

Ещё один — Марины.

Снова Ринат, сжавшийся в углу под ударами дубинок.

— Только не говори никому… — его разбитые губы еле шевелятся. (3303c)

И у меня — шок. Ступор. Подобного исхода я никак не предвидела.

Взволнованная Марина накидывает мне на плечи широкую шаль и, подобрав с пола одежду, силой выводит из комнаты. Шагая босыми ногами по коридору, слышу лишь глухие удары резины о тело. Они вбиваются в душу, чувством вины, страхом за его жизнь и чем-то неотвратимым… как гвозди в крышку гроба. На этот раз я точно его потеряла

Мой сводный брат далеко не ангел, но что тогда говорить обо мне?