От тебя хлопот больше, чем толку

— Кто дал им право?! Нельзя вот так просто избивать людей! — моё оцепенение сменяется паникой. Я готова придушить Марину прямо здесь, в этом самом кабинете, куда она привела меня, чтобы помочь одеться и привести себя в порядок.

— А вы разве не этого добивались? — девушка смотрит жёстко, с плохо скрытой неприязнью, справедливо обвиняя меня в случившемся, однако ведёт себя так, словно подобный произвол для "Скважины" в порядке вещей. Тот мимолётный всплеск сострадания, вырвавший её крик при виде разбитого лица Рината, теперь надёжно скрыт за ледяным спокойствием. Хотя, чему тут удивляться? Как администратор этого притона она наверняка много чего повидала. — Не волнуйтесь, жить будет. У шефа к нему особое отношение. Это не первый раз, ребята знают своё дело, бьют аккуратно. Чисто, чтобы помнил своё место.

— Аккуратно? Да вы лицо его видели? За что с ним так?!

— Нас это не касается, — мелькнувшая на бледном лице тревога настораживает, но Марина складывает руки на груди с таким упрямым видом, что становится ясно — ответов мне не получить.

— Я требую, чтобы его уволили! — в отчаянье выпаливаю приготовленные заранее слова, с той лишь разницей, что теперь это не акт мести, а попытка спасти Рината. Здесь он долго не протянет.

— На каком основании?

Скептически выгнутая бровь Марины ясно даёт понять, что моё требование ни кем всерьёз рассматриваться не будет.

— Он неадекватен и, как следствие опасен.

— Да что вы говорите…

За ироничной усмешкой девушки сквозит подлинное сочувствие Ринату. Даже в этой клоаке человеческих пороков он сумел вызвать к себе хорошее, светлое отношение. Я уже и сама не в силах определиться кто же Ринат на самом деле — подлец или жертва. Во всяком случае, отсюда его точно не вытащить пока он сам того не захочет. А рассказать обо всём отцу, равносильно тому, чтобы вывалить всю эту грязь Илоне. Да и кто запретит совершеннолетнему парню жить так, как ему нравится? Трошин никого слушать не станет.

— Ещё раз прошу прощения за произошедший инцидент, — Марина то и дело поглядывает в окно, выходящее на задний двор, и всё сильнее хмурится. — Его кхм… танец запишем на счёт заведения.

Нервно одёрнув пиджак, она повторно окидывает меня брезгливым взглядом, наверняка окрестив про себя пустоголовой, развратной истеричкой. Так и есть. Как бы то ни было, терпеть и дальше её молчаливое порицание я не собираюсь.

— Так его уволят?

— Нет, — ответ звучит с долей сожаления, но твёрдо. — Уходите, пожалуйста. Единственное, что вы можете для него сделать — помолиться. Больше никто и ничто ему не поможет. Обратитесь в полицию — парень просто исчезнет. Нет тела — нет дела.

Куда же он впутался, глупый?

— Всего хорошего, — сипло прощаюсь, кидая быстрый взгляд в висящее на стене зеркало, и невольно ахаю: шея и ключицы сплошь покрыты темнеющими засосами. Отец будет в ярости. И поделом мне.

— Держите — Марина осторожно касается моей руки, протягивая тонкий терракотовый шарф. — Вам он нужнее.

Мой испуганно-вопрошающий взгляд остаётся без ответа. Секунду назад эта девушка смотрела с нескрываемым осуждением, и вдруг проявляет такую заботу. Что это — женская солидарность, жалость, мудрость? Что?!

— Спасибо, — пристыжено принимаю шифоновую вещицу и, замешкавшись у самой двери, всё-таки тихо оправдываюсь: — Ему здесь не место.

— Знаю.

Лёгкий шарф, обмотанный вокруг шеи, душит сродни свернувшемуся удаву. Детские страхи с новой силой напоминают о себе дрожью в коленях и холодной испариной на лбу. Но так даже лучше. Так легче не думать о том, что сейчас происходит с Ринатом, не представлять каково ему. В голове не укладывается, как человек добровольно может позволить так с собой обращаться. Ему настолько нужны деньги? Сегодня же аккуратно поговорю с отцом, пусть найдёт ему хоть какую-то работу у себя в фирме, раз Трошин ценит свою независимость больше здоровья и самоуважения. А дальше Ринат пусть сам решает, как быть.

Боюсь за него, глупого, а как помочь не знаю. Чёрт! Ну не знаю я, что ещё можно сделать! Не силой же его отсюда тащить!

Владлена я нашла там же, где и оставила — у барной стойки. Хмурого и изрядно окосевшего.

— Тебе ещё за руль садиться, не забыл?

— Не нуди. Есть такая услуга, очень полезная, трезвый водитель называется. Слышала о таком?

— Слышала. Звони.

— Давно уже. Это ты, малая, задержалась. Я думал, танца окажется достаточно, чтобы уяснить, по кому ты льёшь слёзы и губишь свою молодость. — Владлен небрежно, одним пальцем приподнимает край терракотовой ткани, и брезгливо кривит губы. — Фу, как пошло. Никогда не позволяй мужчинам вытирать о себя ноги.

— Если бы все женщины придерживались твоих правил, на что бы ты пил свой виски? — желчно парирую я.

Дядя мне действительно дорог. Долгие годы он был мне духовником, посвященным в самые сокровенные тайны; жилеткой, в которую я беззастенчиво плакалась, когда совсем было невмоготу; единственным другом, в конце концов! Но сейчас его замечание жалит.

— Ты злишься, потому что я прав. Это пройдёт, — усмехнувшись, он допивает остатки виски и, кинув на стойку деньги, ведёт меня к выходу. — Сейчас тебе кажется, что ты жить без него не можешь, но поверь, Ринат не тот, кто тебе нужен. Он твой якорь, Карина, и пока ты держишься за него, тебе не удастся расправить паруса. Только представь себе, какое будущее вас ждёт? С его-то прытью и жаждой контроля Трошин быстренько свяжет тебе руки парочкой карапузов, и можешь смело хоронить свои мечты-амбиции под первой же клумбой. Потому что быт сломает тебя. А твой ненаглядный продолжит сюда бегать, чтобы содержать вас на должном уровне. Ты здешние расценки видела? Он тут за выходные бабла стрижёт столько, сколько не каждый в месяц получает. Кто устоит? Тем более если с совестью уже сумел договориться. Так что не надо на меня обижаться, я всего лишь открыл тебе глаза. Знаю, это не всегда приятно. — Владлен вдруг протягивает мне оттопыренный мизинец, как делал, когда я была ребёнком, и широко улыбается. — Так что, малая, мир?

— Мир.

Мне не хочется спорить, но я лучше знаю, кто мне нужен. Как и то, что больше не имею на Рината никаких прав.

***

Ринат

В кабинет Лещинского меня приводят впервые. Это настораживает. Обычно, все мордобои заканчиваются на заднем дворе, где можно спокойно проветрить голову на свежем воздухе, в тесной компании местных дворняг. Те сразу приняли меня в стаю, как шутит Кабан. Придурок. Уж лучше с псами дружбу водить, чем с такими, как он.

В комнате так накурено, что меня тошнит, хотя причина может быть и в полученных травмах. Кабан сегодня не в духе — мучается похмельем, так что оторвался на мне по полной. Даже товарный вид не побоялся испортить. Не к добру это. Да и Лещинский подозрительно себя ведёт: ни издевательств, ни унижений. Вообще ни слова. Мы уже минут пять стоим у двери, любуемся его неподвижным профилём. Заговорить без его разрешения никто не рискнёт — мужик-то оказывается с "приветом", может и пристрелить, если не в духе.

Осторожно слизываю кровь, что сочится из разбитой губы, и досадливо сплёвываю, чувствуя на языке слабый привкус её помады. Это был наш последний раз…

Зря я был так груб с Кариной, видимо ревность вконец сорвала ограничители.

Мудак.

Тычок под рёбро от Лома чуть не сбивает меня с ног, вырывая из груди непроизвольный стон, но мне удается сохранить равновесие. С трудом повернув голову, криво ухмыляюсь Кабану, многозначительно похрустывающему костяшками пальцев. Главное не показывать им свой страх. Говорят, если хищник почуял страх — он прыгнет. А я боюсь не за себя, и наказывать они будут соответственно не через меня.

Карина — вот единственная причина, почему я до сих пор терплю всю эту муть. Лещинский поставил условие — либо я год работаю на него, исполняя любые прихоти клиенток, и отцовский долг будет считаться погашенным, либо Карина пропадёт с концами в одном из его подпольных борделей. Выбор невелик. Впервые мне пришлось пожалеть, что достаток отчима не позволяет отправить её учиться куда-нибудь за границу, подальше от здешнего беспредела. Расскажи я ему, какая опасность угрожает его дочери, он ничем не сможет помочь, только дров наломает.

В полицию идти тоже не вариант. Что у меня есть, кроме голых обвинений против успешного владельца сети стриптиз клубов? У Лещинского всё грамотно оформлено, комар носа не подточит. Все стриптизеры заключают договор, в котором в письменной форме обязуются не вступать в интимные отношения с клиентами. Для посетителей предусмотрен каталог с танцорами, перечнем услуг и цен за них. Приват-танец в номер — у нас по умолчанию секс за деньги. Это нигде не прописано, но кому нужно, те в курсе. Причём оплата идёт за каждые полчаса, непосредственно Марине. Мы с этого имеем хороший процент и чаевые. Точнее остальные имеют, я же работаю в счёт отцовского долга.

Работаю… даже звучит омерзительно.

Лещинский не скрывает, что единственная его цель — поиздеваться. Морально раздавить, потому что во мне он видит моего отца, иногда, забывшись, называет его именем. Клиника. Даже с амплуа подсуетился, вынудив обслуживать поклонниц насилия и унижений. Зря я понадеялся обойтись одними наручниками. В первый же раз меня чуть не стошнило, когда успешная молодая ещё женщина потребовала закурить, а после затушить о её бедро сигарету. Ну и причуды. Я не садист, чёрт побери! Мне хочется быть ласковым с женщиной, а не насиловать, душить и прижигать её окурками, но… любая, малейшая жалоба грозит мне мордобоем, с неизменным, многозначительным вопросом в конце "Как там поживает твоя хорошенькая сестричка?".

Отработав свой первый так называемый приват-танец, после закрытия клуба я потерянно сидел на ступеньках заднего двора и не знал, как после случившегося вернуться домой. Как посмотреть в глаза матери, отчиму и в особенности Карине, с которой имел глупость переспать накануне. Знал бы что меня ждёт — пальцем бы к ней не притронулся, но тогда я ещё свято верил, что всё ограничится одним стриптизом. Идиот.

Спустя пару минут, ко мне подсела Марина. Ничего не спрашивая, протянула мне начатую бутылку какого-то крепкого пойла, и, пока я пытался определить, не сжёг ли себе горло, сказала одну интересную вещь: "Если тебе действительно важна цель, даже не смей думать, что сломаешься. Ты справишься". Не знаю, её ли это мысли или чья-то цитата, но я благодарен Маринке по сей день. Дорогого стоит услышать нужные слова, в нужный момент, когда по уши увяз в дерьме и даже не у кого спросить совета.

А вернувшись домой, злой на себя и весь белый свет, на балконе столкнулся с Кариной. Вот что я должен был ей сказать? Правду — опасно, а врать — подло. Наверное, оно и к лучшему, что ей, в конечном счете, оказалось безразлично. Она достойна большего. Единственное о чём жалею, что Снежинская увидела меня "во всей красе". Я надеялся отработать этот чёртов год и уехать куда подальше, оставив о себе не замаранную борделем память. Жаль не сложилось.

Тихий шорох со стороны Лещинского резко выводит меня из задумчивости. С растущим нетерпением вскидываю голову, и чуть не теряю равновесие из-за заведённых за спину рук. Вынужденная неподвижность только усиливает нечеловеческую боль в рёбрах, особенно на вдохе, и мне не терпится поскорее со всем этим покончить. Лом перехватывает покрепче мои затёкшие запястья, дабы мне в голову не взбрело что-либо учудить. Какой там! Я и на ногах-то держусь из чистого упрямства, чтобы Олега лишний раз не радовать.

А он, оказывается, успел к нам развернуться. Откинулся в своём кожаном кресле, и смотрит немигающим взглядом, пронизывающим как ветер на пустыре.

— Долго ещё молчать-то? — устав от боли и неопределённости, иду ва-банк, пока во мне ещё остались силы внятно говорить. — Давай, напомни какое я ничтожество, и разойдёмся по домам. Тошнит уже от твоего гадюшника, на воздух охота.

— На воздух так на воздух… — снисходительно усмехается Олег, открывая верхний ящик письменного стола. На столешницу незамедлительно ложится зеркальце и пакет с белым порошком. Вновь потеряв ко мне интерес, он неспешно делит содержимое пакета на две равные полоски и, свернув сто долларовую купюру в трубочку, поочерёдно их вдыхает. Кажется, плохи мои дела. — Сегодня ты напал на клиентку. Тебе разве Марина плохо объяснила? Ты должен исполнять чужие прихоти, а не навязывать свои.

— Нормально она всё объяснила.

— В чём тогда проблема? Пытаешься подорвать репутацию клуба? — безмятежное спокойствие его голоса могильным холодом змеится по спине, а растянутые в улыбке губы выражают ничем не прикрытое садистское удовольствие. Даже Кабан перестаёт похрустывать суставами, впечатлённый состоянием шефа. Лещинский, тем временем лениво подзывает меня пальцем: — Подойди, выродок.

Подталкиваемый в спину Ломом, плетусь к столу, едва передвигая ватные ноги.

— Что на этот раз? На улицу отрабатывать вытащишь? — спрашиваю, помня о словах Карины.

— От тебя хлопот больше чем толку, чудило, — почти ласково говорит Олег. — Мне пришла идёя получше — тебя закопают. На опушке, где погиб твой папочка. Можно живьем. Да, так даже будет веселее. — Торжественно заканчивает он, и смотрит с волнительным ожиданием, будто ждёт, что я начну в ладошки хлопать.

И всё-таки я влип.