17

В квартиру Романа мы возвращаемся около полуночи. Обессиленные, промёрзшие до костей, но умиротворённые и счастливые.

После валяния на снегу я предложила выпить чего-нибудь горячительного. Мы забрели в ближайшую кофейню, заказали безалкогольный глинтвейн, уселись возле окна и проговорили больше часа. Ноги приятно покалывало в тепле, тело нежилось, глаза обволакивало сонной истомой. Я рассказывала Роману о своём детстве, о маме и первой совместной поездке на море, о снеговиках, которых мы с ней лепили зимой, о романах Жюля Верна, прочитанных по её совету. Воспоминания отзывались светлой грустью, мне приятно говорить о маме, проживать ещё раз самые радостные моменты, связанные с ней.

Роман, обхватив руками стакан с глинтвейном, с блуждающей улыбкой на губах поведал о своих отношениях с братом: как с детства они стали лучшими друзьями, как разыгрывали одноклассников и добивались расположения красивых девушек с помощью нехитрых пикаперских приёмов, как отправлялись в спонтанные походы, собирали грибы и однажды случайно разворошили осиное гнездо, из-за чего несколько дней ходили опухшие, красные, но зато школу прогуляли по уважительной причине.

Потом мы с Романом проголодались, выбежали из кофейни, почему-то держась за руки, и пошли в круглосуточный ресторан, где съели по огромному бургеру с картошкой фри, запили фастфуд ароматным пуншем и порассуждали о плюсах и минусах проживания в общаге. Минусов получилось больше.

Моя хандра исчезла, уже в кофейне я вновь чувствовала себя счастливой. Странная штука настроение: в одну секунду хочется страдать, рыдать и сходить с ума от бессилия, а в другую — веселиться и радоваться жизни. Я всегда бурно реагирую на происходящее, но быстро отхожу и успокаиваюсь.

— Довольна прогулкой? — спрашивает Роман, когда мы вваливаемся на кухню.

— Конечно! Ксюха не особо любит по городу лазить, а самой мне бывает скучно, поэтому сегодняшний вечер я запомню надолго. Спасибо, Рома, — я впервые называю его сокращённое имя и даже внутренне содрогаюсь, когда звуки вылетают из моих губ. Непривычно это, слишком интимно что ли.

— Ну хоть не Роман Владимирович или Батькович, — отшучивается он, хотя по взгляду вижу — ему понравилось моё обращение.

Я в сотый раз любуюсь его суровой мужской красотой: взлохмаченные после снега и ветра тёмные волосы, сияющие теплом глаза, чувственный изгиб губ, которые безумно хочется поцеловать. Или хотя бы прикоснуться к ним. Что я и делаю — поднимаю руку, накрываю ладонью его щёку, а большим пальцем затрагиваю так называемую дугу Купидона: углубление посередине верхней губы. Роман замирает, не протестует, позволяя мне изучать его лицо.

Я, оробев, не поднимаю глаз, боясь наткнуться на осуждение или непонимание. Поэтому дальше исследую его губы, провожу по ним дрожащими пальцами, чувствуя их мягкость и тепло. Улыбаясь, глажу ладонью покрытые лёгкой щетиной щёки и подбородок, дотрагиваюсь до обнажённого участка шеи, замечая, как нервно сглатывает Роман после моих неловких касаний.

Он внезапно перехватывает мою бесстыжую руку, отводит её в сторону и прижимает меня к себе, впечатываясь своим горячим телом, которое напоминает раскалённую печку — ещё немного, и я сгорю заживо.

— Не так. И не сейчас, — шепчет Роман, зарываясь в мои волосы. Дышит тяжело, рвано, голос его вибрирует, напряжённой стрелой разрывая тишину.

Я не понимаю, почему он отказывается, но возражать не смею: не так и не сейчас звучит лучше, чем нигде и никогда. Сердце рвётся из груди, как бешеное, кровь кипит в венах, испепеляя рассудок. Я плохо соображаю, от объятий Романа кружится голова и почему-то хочется плакать. Он целует мои волосы, я громко вздыхаю и из последних сил вырываюсь, цепляясь пальцами в его руки, отодвигая их, спасая себя из сладкого плена.

— Хорошо, — хрипло говорю, когда Роман наконец-то освобождает меня. — Тогда спокойной ночи, если это, конечно, возможно.

Я натужно улыбаюсь, а потом убегаю в спальню. Непонятные между нами отношения, но где-то внутри зреет безумная радость. Я окончательно и бесповоротно влюбилась.

А вообще странные мы: мужчина и девушка, находящиеся в одной пустой квартире, за тонкой стенкой, не могут сойтись телами. Уверена, другие люди на нашем месте уже устроили бы дикие совокупления: страсть и желание есть, а мы чинно-благородно ночуем в разных комнатах. Смешно, тупо и даже мило. Если бы Роман зашёл в спальню, я бы встретила его с распростёртыми объятиями. Но он, конечно же, не врывается в комнату с диким взглядом похотливого жеребца. И перед тем, как заснуть, я думаю: стоит Роману поддаться своим желаниям — и я сделаю шаг навстречу.

Утром я просыпаюсь с непривычной головной болью. Часы показывают страшное время: 11:30. Второй день подряд я сплю до полудня, хотя всегда считала себя жаворонком.

В ванной смотрю в зеркало: лицо какое-то измученное, глаза лихорадочно блестят, щёки алеют нездоровым румянцем. Неужели заболела после вчерашних валяний на снегу?

На кухне обнаруживаю Романа: он выглядит бодрым, пьёт кофе, просматривают ленту твиттера в телефоне. Заметив меня, он широко улыбается, будто ничего странного вчера не произошло. Ну да, не будет же тридцатилетний мужик переживать из-за обнимашек с какой-то чудаковатой девицей. Чёрт, я точно нездорова — при плохом самочувствии меня всегда одолевают негативные мысли.

— Кофе? — вежливо спрашивает Роман.

Я киваю, падая на стул. По-хорошему надо бы вернуться в общагу, заварить себе чаю с малиновым вареньем, закутаться в тёплый халат и тупо дрыхнуть до посинения. Чаще всего такой метод срабатывает лучше сомнительных порошков от простуды.

— Во сколько у тебя встреча со второй девушкой? — вспоминаю про дурацкое свидание.

— В пять, — хмыкает Роман, ставя передо мной кружку с кофе.

— Я, наверное, не пойду с тобой.

— Почему? Вдруг твой план сработает и между нами с Еленой возникнет искра-буря-безумие, — ехидничает Роман, а мне совсем не смешно. Вот ни капельки.

— Совет да любовь, хули, — бросаю резко, даже с ненавистью.

— Ты в порядке? — вскидывает брови Роман, изучая меня своими красивыми яркими глазами.

Не дождавшись ответа, он поднимается со стула, подходит ближе и прикасается ладонью к моему лбу.

— Ты горишь, — встревоженно отмечает он.

— Спасибо, кэп, и без тебя знаю.

Роман уходит куда-то и возвращается с градусником в руке.

— Померяй температуру, вредина.

Я недовольно исполняю его просьбу. Пью безвкусный кофе, чувствуя усиливающуюся ломоту в теле. Ерунда какая-то — у меня хороший иммунитет, болею редко, наверное, перенервничала вчера, нет у меня никакой простуды.

Но градусник показывает 38,6.

— Так, Ась, быстро ложись в кровать, я пока сбегаю в аптеку и куплю всё необходимое.

— Да я лучше в общагу поеду, — отказываюсь я — не хочу, чтобы Роман видел меня слабой, злой, привередливой.

— Возражения не принимаются! Обращайтесь с жалобами в будний день, — бросает он, надевая плащ и открывая входную дверь. — А ну быстро марш в постель!

И смех, и грех. Закутываюсь в плед, сверху накрываюсь одеялом и впадаю в противное полусонное состояние. Мозг лениво обдумывает, стоит ли отпрашиваться у Алисии, идти ли завтра в универ или нет, а глаза закрываются, тело медленно поджаривается, пот стекает по спине.

Кажется, Роман даёт мне какую-то таблетку, затем протягивает кружку с приторно-сладкой жидкостью и следит, чтобы я выпила всё до дна. Отключаюсь, проваливаясь в муторно-горячий сон, вижу обрывочные видения, слышу голос Романа сквозь пелену грёз. Он вроде бы разговаривает со мной, но ответить не могу. Всё нереально, мир кружится, и я утопаю в его стремительной воронке.

Открываю глаза, когда за окном уже стемнело. Роман сидит на кровати рядом, облокотившись о спинку, и смотрит какое-то видео на ютубе. Мне легче: жар прошёл, мысли чёткие и ясные, хотя тело непривычно слабое, немощное, будто ватное.

— Добрый вечер, спящая красавица, — замечает Роман моё пробуждение, а в его голосе сквозит плохо скрываемая тревога. — Как себя чувствуешь?

— Лучше. Намного. Ты напоил меня волшебным зельем?

— Что дали в аптеке, тем и напоил, — прозаично отвечает он, а я улыбаюсь: соскучилась по его ворчанию.

— Ты — чудо. Не каждый бы захотел ухаживать за болеющей знакомой.

— А ты — безмозглая девица, которая легко одевается зимой, не носит шапку и валяется на холодном снегу, изображая кривого ангела.

— Не бурчи, — отмахиваюсь от его слов. — Стоило мне несколько часов поспать, так ты вновь превратился в старикашку. Сам без шапки ходишь, а на меня злишься. Просто мне не повезло, бывает. Проехали. Не нужно снисходительных нравоучений.

Я тянусь за телефоном под подушкой и не могу поверить увиденному: уже почти восемь вечера, я дрыхла непозволительно долго!

— Как же твоё свидание? — внезапно вспоминаю я.

— Забей.

— Нет, ну ты же должен был пойти! Из-за меня всё отменил, наверное.

— Ась, — решительно говорит он, — я отменил это дурацкое свидание ещё вчера, перед тем, как мы пошли гулять по городу.

— Но почему?

— Твоя идея провальная, смирись. У меня не ёкнет сердце при виде незнакомки, ничего, кроме раздражения, я не испытаю. Так зачем над собой издеваться?

— Ну а вдруг бы всё получилось, — расстроенно бормочу, стискивая одеяло в руках.

— Нет. Ась, я согласен пойти на свидание только с тобой.

Нервная дрожь охватывает тело, я жмурюсь, не веря в услышанное, сжимаю руки в кулаки, ожидая подвоха. И он наступает.

— Это будет одно ни к чему не обязывающее свидание. Отношения мне не нужны, великие чувства я испытывать не способен. Если это тебя не смущает, то пойдём на свидание, допустим, в среду.

— Как романтично, — кривлюсь я.

— Ась, пожалуйста, ничего себе не выдумывай. Одно свидание. Никаких обязательств, обещаний, ответственности. Ты дала мне такое странное задание — я его выполняю. Если что-то не устраивает, откажись прямо сейчас. Не хочу, чтобы у тебя возникли ложные надежды.

— Да согласна я. И взаимности от тебя не жду, — говорю, как обычно, не подумав, но не печалюсь: Роман не дурак, он точно заметил, что я испытываю к нему какие-то чувства. Пусть только не догадывается, насколько они сильные.