46

Вчера Ася должна была улететь в Италию. Я курил сигарету за сигаретой и высматривал в небе самолёт. Наверное, я бы отправился с ней хоть на край света, если бы она не призналась мне в любви.

Меня словно электрическим разрядом прошибло. Перед глазами тут же вспыхнули воспоминания о том дне, когда я потерял Наташу. Тогда она впервые призналась мне в любви, пыталась оправдать свою измену, плакала, заламывала руки и кричала, что запуталась, но хочет быть со мной. Она шептала о любви, но я не поверил. Бросил её там, рыдающую на сером асфальте, ушёл, не оглядываясь.

Ася сказала о своих чувствах, и меня накрыло прошлое. В ушах стояли крики Наташи, я словно вживую видел её искажённое лицо, вновь слышал сухие слова полицейского: “Ваша девушка разбилась”.

Не помню, что я делал и что говорил Асе: мне необходимо было остаться одному, чтобы она не видела меня в таком состоянии. Как только за ней захлопнулась дверь, я решился наконец окунуться в прошлое. Не закрываться от чувства вины, не гасить его спиртным и беспорядочными связями. Принять раз и навсегда то, что я сделал. Оттолкнул Наташу, потому что был самовлюблённым слепым эгоистом.

Не знаю, сколько часов я просидел на полу, анализируя прошлое, беспощадно вспоминая мельчайшие детали наших с Наташей отношений, разбирая по кусочкам каждую совершенную ошибку.

Я всё же смог простить себя. Нельзя вечно жить с чувством вины.

И только после этого до меня дошло, как низко я поступил с Асей. Сказал что-то грубое, отгородился от её признания, зациклился на своей боли. Пытался дозвониться до неё, но телефон был вне зоны доступа. Охватила паника: вдруг она приняла мою жёсткость на свой счёт и с ней что-то случилось?

Сколько раз она уже страдала по моей вине? Смогу ли я полюбить её так, как она того заслуживает? Получится ли у меня никогда больше не причинять ей боль? Я не знал ответов на эти вопросы, слишком много разочаровывал окружающих, чтобы поверить в себя. Ася достойна только самого лучшего, а не труса, который закрывается при первой же возможности, срывается, грубит, цинично смотрит на мир и не верит в любовь до гроба.

Кем я буду, если продолжу и дальше мучать её? Верю, что она испытывает ко мне сильные чувства, но лучше пережить боль сейчас, когда мы не срослись корнями, когда есть шанс на освобождение. Она переживёт, и встретит достойного человека, который будет любить её так, как она того заслуживает.

Поэтому я собирался бросить её в тот вечер. Но сорвался, как только увидел Асю. Потерял контроль над собой, хотел провести хотя бы ещё одну ночь с ней.

А когда она предложила полететь в Италию, нашёл в себе силы всё закончить. Она говорила какую-то чушь про боязнь перелётов, вспомнила моё обещание быть с ней до конца спора, а затем поцеловала.

Это был даже не поцелуй, а какая-то безумная вспышка угасающей надежды. Я понимал, что вряд ли полечу с ней. Ася по-любому это чувствовала, из-за чего яростно впивалась в мои губы, до боли сжимала плечи и оставляла на коже следы-полумесяцы от ногтей.

Я всё же дал ей надежду, а не отказал сразу. Сам хотел верить, что за сутки передумаю, опомнюсь и всё же отправлюсь с ней в Италию.

Когда я увидел на сером небе пролетающий микроскопический самолёт — в области грудной клетки заныло, болезненно потянуло и сдавило спазмом. Воздух не поступал в лёгкие, в висках шумело — и суровая правда ударила хлыстом по мозгам.

Я люблю Асю. Я потерял Асю.

Остаток вечера и ночь напоминали какой-то жуткий сюрреалистичный сон в лучших традициях Дэвида Линча. Влюблённость ещё можно побороть, задавить чувство в зародыше, переболеть и отпустить. С любовью такое не прокатит. Да и кто в здравом уме отказывается от любви?

Я как-то дожил до четверга. Думаю только об одном: вдруг Ася всё же не улетела? Не выдерживаю — беру телефон и звоню Рыжей.

Она поднимает трубку через бесконечные шесть гудков.

— Что тебе нужно? — шипит в трубку. Значит, Рыжая обо всём знает.

— Потом успеешь меня обматерить. Лучше скажи: где сейчас Ася?

— Ты придуриваешься или действительно плохо соображаешь? — от Рыженькой я таких слов не ожидал.

— Я и правда не знаю, где она.

— Супер! Где же Ася? Кажется, она предупредила тебя, что отправляется в Италию, в какой-то городок в горах. И даже билеты на самолёт оставила, и адрес гостиницы с забронированным номером тоже скинула. А теперь вопрос на миллион: интересно, где сейчас Ася? Вот прям не знаю, что тебе ответить!

Даже не пытаюсь спорить с разъяренной девушкой брата:

— Почему-то надеялся, что Ася не полетит одна.

— Она же сказала, что отправится за границу даже без тебя. Она всегда сдерживает обещания в отличие от некоторых, — злобно бросает Рыжая. Впервые задумываюсь, какого хера я не называю Ксюшу по имени. Привык снисходительно обращаться к тем, кто не умеет дать сдачи.

— Да, Ксюш, я совершил огромную ошибку.

— Надо же, вспомнил, что у рыженькой есть имя, — недоумевающе восклицает Ксюша. — Это что-то новенькое.

— Люди меняются.

— Такие, как ты, вряд ли, — снова вспыхивает Ксюша. — Ты вообще в курсе, что у Аси аэрофобия? Она до потери сознания боится самолётов, она ни за что в жизни бы не решилась полететь без сопровождающего. Но из-за тебя ей пришлось пройти через всё одной.

— Я правда не знал.

— Ни секунды в этом не сомневалась!

— С ней всё в порядке?

— Да. Надеюсь, она встретит в горах сексуального богатого итальянца и прекрасно проведёт время. Забудет тебя навсегда.

— Я бы тоже этого хотел, — открываю бутылку виски и втягиваю знакомый карамельно-дымный запах крепкого алкоголя. — Спасибо, что ответила на звонок.

— Зачем ты вообще спрашиваешь про Асю? — голос Ксюши звучит глухо, и в нём я слышу надежду. — От скуки или и правда за неё волнуешься?

— Волнуюсь.

— Тогда звони ей и моли о прощении.

Сдерживаюсь, чтобы не ответить чересчур резко, скупо прощаюсь с Ксюшей и наливаю в стакан немного виски. Разглядываю на свету золотистую жидкость, дико желая одним глотком оборвать все нелепые надежды. Вновь броситься в пучину саморазрушения, как два года назад.

Хватит! Я и так вечно убегал от проблем: сначала Наташу оттолкнул от себя, потом Даню с мамой, отчима. Теперь и Асю подставил. Пора разорвать этот проклятый круг!

Сжимаю гранёный стакан и бросаю его в стену. Осколки летят на пол, белая стена окрашивается в цвет виски, ненавистный запах спирта распространяется по комнате. Выхожу из спальни, достаю ноутбук и смотрю расписание самолётов. Прямых рейсов нет, только с пересадками через Чехию или Францию. Не раздумывая, покупаю билет на ближайший самолёт. В квартиру кто-то звонит.

В голову приходит безумная мысль: а вдруг Ксюша ошиблась и Ася никуда не улетела? И сейчас пришла ко мне поговорить.

Открываю дверь и вижу Даню.

— А ты чего припёрся? — грубо спрашиваю, злясь на себя за нелепую иррациональную вспышку надежды. Это что — заразное чувство? Передаётся воздушно-капельным путём? Все вокруг только и делают, что питают бессмысленные надежды.

— Проверить, как поживает мой горячо любимый брат.

— Не спился, если тебя это интересует.

Даня хмурится и заходит в квартиру. Сразу же чувствует запах спирта, доносящийся из соседней комнаты. Заходит в спальню, рассматривает чудную картину: осколки стекла, разбросанные вещи, смятая постель и пепельница с десятком выкуренных сигарет. В гостиной видит ноутбук с открытой картой Италии.

— Ты собираешься вернуть Асю? — брат сразу же понимает моё состояние.

— Да.

— Неужели до тебя наконец что-то дошло?

Я молча киваю, возвращаюсь к ноуту и бронирую место на автобус до Кортины д’Ампеццо.

— Но какого лешего ты не полетел с ней вчера? — недоумевающе спрашивает Даня.

— Не был готов. Думал, что ей будет лучше без меня. Я и сейчас так думаю. Знаешь, когда-то я слышал фразу: “Только потеряв, мы начнём ценить, только опоздав — учимся спешить”. Она казалась мне пафосной и нелепой, до сегодняшнего дня. Но Ася улетела, и я вдруг понял, что люблю её.

Чёрт, ну почему я не могу выпить хоть глоток виски?

Даня ошарашенно смотрит на меня, а затем подходит и обнимает, хлопает по спине.

— У тебя всё получится. Она простит, если любит.

Через восемь часов я выхожу из аэропорта Венеции и останавливаюсь в ближайшей гостинице. Огромный минус Европы — по ночам здесь не ездят автобусы, приходится ждать первого рейса до Кортины д’Ампеццо.

В семь утра я нахожу отель и обращаюсь к администратору с просьбой выдать мне ключи от номера. Он проверяет что-то в компьютере, а потом улыбается и протягивает мне карту для входа в апартаменты. Молодец, Ася, указала и мои контактные данные при бронировании двухместного номера.

Я поднимаюсь на четвертый этаж и торможу у нужной двери. Никакой заготовленной речи, даже понятия не имею, что буду говорить. Не уверен, что Ася примет меня обратно, но я готов по крупицам восстанавливать её доверие, ждать её прощения месяцами, лишь бы в финале мы остались вместе. Или же она забудет меня и встретит кого-то другого, но я должен быть на миллион процентов уверен в том, что она счастлива.

Открываю номер ключом-картой и сразу же окунаюсь в полумрак. Шторы на окнах задёрнуты, на стуле висит верхняя одежда, на полу валяется раскрытый рюкзак. Тихо разуваюсь и прохожу дальше: кресло усыпано футболками, пустая бутылка пива стоит в углу.

Я вижу кровать и спящую Асю под тонким одеялом. Она лежит в позе эмбриона, волосы разметались по подушке, ресницы подрагивают. Не хочу её будить. Сажусь в кресло и пытаюсь привести мысли в порядок.

Через минуту Ася поворачивается на другой бок, всхлипывает во сне и открывает глаза. В синеве сплошной туман, она часто моргает, трёт лицо руками, морщится — и резко вскакивает. Одеяло падает на пол, Ася в простой белой майке и чёрных стрингах поднимается с кровати и быстро подбегает ко мне. Прикасается к лицу, проводит кончиками пальцев по моим губам, шумно втягивает воздух и быстро трясёт головой. Вновь дотрагивается до меня, сжимает плечи, и я накрываю её ладони своими руками. Она тихо вскрикивает и каменеет.

— Ты настоящий? — спрашивает надломленным голосом.

— Да.

Пытаюсь дотянуться до неё, обнять, но Ася с силой отталкивает меня и отскакивает на несколько шагов назад. Яркая синева её глаз покрывается коркой льда, во взгляде зреет пустота и раздражение.

— Я не хочу тебя видеть. Выметайся! — она указывает пальцем на дверь и отворачивается.

Надежда исчезает, оставляя за собой лишь гнетущее чувство безысходности.