50

— Сынок, не ожидала, что ты придёшь сегодня, — мама обнимает меня и смотрит с тревогой.

Она знает, что я поссорился с отчимом, а ещё ей прекрасно известно, что Кирилл сейчас дома. Мама боится усугубления нашего конфликта. Но меня задолбала эта холодная война с её мужем, пора бы ему понять, что я не собираюсь становится алкашом и вновь ранить чувства близких мне людей.

— Кирилл у себя в кабинете?

— Да, — бледнеет мама. — Но зачем ты спрашиваешь? Ромочка, дай ему время остыть, пойми, он бывает порой жёстким, но в душе он очень добрый.

— Мам, он хороший человек, я знаю. И поэтому пришёл с ним поговорить. Не волнуйся, драться мы не будем.

Прошу маму сварить нам с отчимом кофе — пусть она отвлечётся хотя бы на несколько минут. А сам поднимаюсь на второй этаж и стучу в дверь. Кирилл удивлённо вскидывает брови, но его лицо тут же становится холодным и бесстрастным, как будто не пасынок пришёл, а назойливый клиент мешает работать.

— Что тебе нужно? — угрюмо спрашивает отчим.

А ведь когда-то мы были близки. Он заменил нам с Даней отца: поддерживал финансово и морально, дарил поездки за границу, учил жизни, закалял, объяснял, как должен поступать настоящий мужчина. Во многом благодаря Кириллу мы с братом выросли успешными людьми. Кто знает, что было бы без отчима: мать и так загибалась на двух работах, отец-алкоголик постоянно донимал её пьяными выходками и приползал на коленях домой даже тогда, когда они развелись. Ему тупо негде было жить.

Полиция только разводила руками и говорила, что в семейных разборках они не помогают. Однажды я вмазал собственному отцу, но он всё равно продолжал терроризировать мать. Тогда и появился Кирилл: как грёбаный принц на белом коне, он вытащил нас из грязи. Двухкомнатная квартира на отшибе города досталась папаше, а мы втроём переехали в двухэтажный дом отчима. Мы с Данькой не верили, что такое возможно, но Кирилл и правда полюбил нашу мать и принял нас. Отцом мы его, конечно, не называли, но уважали и гордились им, считали примером идеального мужа и родителя.

Пока я не испоганил всё. Доводил маму до слёз своими пьяными выходками, и этого Кирилл мне до сих пор не может забыть. И я его понимаю.

— Хочу закопать топор войны, — сажусь на кресло и смотрю на сидящего напротив отчима. — Мы собачимся, а переживают наши близкие. Я натворил много херни, вёл себя недостойно, сломался, но запомни раз и навсегда — я никогда не был алкоголиком или наркоманом. Да, ходил по грани, пьянствовал, устраивал драки, попадал в изолятор за распитие бухла в неположенном месте. Всего и не перечислишь. Но до уровня своего папаши я не опускался. Знал, что тогда навсегда потеряю маму и Даню. Сомневаешься во мне, не доверяешь — твоё право. Я знаю, что изменился, стал сильнее и больше не причиню боль родным людям. Ты можешь и дальше меня ненавидеть, но хотя бы ради матери давай установим перемирие.

Отчим хмурится и сжимает карандаш в руках. Раздаётся хруст — и два обломка падают на деревянный стол.

— Ненависти я не испытываю, — говорит Кирилл. — Хорошо, я подумаю над твоим предложением. Но дачу всё равно продам.

— Тогда я её куплю. Можем оформить договор в любое время.

В глазах отчима пробегает живая эмоция: искреннее удивление с примесью уважения. Он ничего не отвечает, только сухо кивает и поворачивается к ноутбуку. Разговор окончен.

На кухне вижу встревоженную маму с двумя чашками.

— Всё в порядке?

— Да, мам, всё хорошо, — сажусь за стол и делаю глоток кофе.

— Что-то в тебе изменилось, сынок, — она внимательно рассматривает меня, а потом слегка улыбается. — Ты кого-то встретил?

— Это так заметно?

— Да. Глаза сияют изнутри. Я не помню, когда последний раз видела тебя таким. Кто она?

Я поражаюсь материнскому чутью и рассказываю про Асю.

Из Италии мы вернулись три недели назад и с тех пор почти не виделись. Я предлагал встретиться каждый день, но Ася чаще всего отказывалась. Один раз мы сходили в кино на какой-то хоррор, в прошлый четверг ужинали в ресторане, а сегодня собираемся на концерт её любимой группы. Я сдерживаю своё обещание: не навязываюсь, не делаю первый шаг, но при этом каждый вечер звоню ей. Сначала Ася отвечала кратко, была скованной, в голосе сквозило недоумение. Она всё же не верила, что я останусь в её жизни. Постепенно наши разговоры из пяти минут переросли в полноценное полуторачасовое общение, иногда даже с видеосвязью.

Вчера Ася показывала по скайпу общежитие: ужасные умывалки и кухни, длинный депрессивный коридор грязно-зелёного цвета, решётки на окнах. А в конце разговора она впустила меня в свою обитель: зашла в комнату и навела камеру на кровать, в которой она спит уже четвёртый год, на полки с книгами, на шкаф, забитый футболками со смешными принтами. У меня стоял ком в горле, но я продолжал улыбаться и говорить ровным голосом, чтобы не спугнуть её нечаянное, робкое доверие.

При личных встречах Ася была немного зажатой, словно ожидала от меня подставы. В её потухших глазах мелькал страх, а руки иногда дрожали. Я знал, что будет непросто, но не представлял, что вид её бледного лица будет причинять столько режущей боли.

Этим утром Ася позвонила сама и предложила пойти с ней на концерт. Ксюша слегла с температурой, поэтому один билет остался без владельца. Я с радостью согласился. Даже не спросил, какая группа будет выступать. Наплевать.

Подъезжаю к общежитию в полвосьмого. Ася открывает дверь машины и садится на переднее сиденье. Подавляю острое желание поцеловать её, вместо этого просто улыбаюсь и признаюсь, что рад её видеть. Ася смущается и отводит взгляд. Сегодня она выглядит более живой и радостной, чем в последние недели. Видимо, этот концерт для неё многое значит. Надо было хотя бы группу загуглить для приличия.

Мы приезжаем в паб, заходим во второй зал и видим маленькое полутёмное помещение. Странный выбор для концерта.

Через несколько минут на сцену выходит взрослый мужик, за пианино становится музыкант с пышной кудрявой шевелюрой. Звучат первые аккорды, люди приближаются к сцене, Ася тащит меня за руку в первый ряд. Боковым зрением замечаю, что её глаза вспыхнули, а уголки губ приподнялись в довольной улыбке. Удивлённо таращусь на невысокого, вполне обычного внешне вокалиста. И почему Ася так реагирует?

Но вот звучание пианино замирает на секунду — и неизвестный мужик начинает петь. Что-то до боли романтическое, печальное, набор ванильных фраз, перемешанных с отчаянным надрывом. Была в моей школе противная училка, которая высмеяла сочинение одноклассника на тему “Моя мечта”. Назвала его работу душевным стриптизом. Уверяла, что настоящие мужчины никогда не признаются в том, что хотят семью и детей. Им нужно думать о карьере, а не бабские мечты озвучивать. Тогда я возразил училке, назвал её слова примитивным совковым мышлением, за что схлопотал двойку и неуд по поведению.

К чему я это вспомнил? На сцене происходит какая-то магия: вокалист с первой же минуты поёт так искренне и надрывно, что выражение “душевный стриптиз” обретает новое значение. Никогда не слышал настолько чувственного пронзительного живого исполнения. Кажется, солист живёт каждым словом, каждой строчкой, вновь окунается в прошлое и выворачивает душу наизнанку. Не боится своих эмоций, а питается ими, черпает в них силу и вдохновение.

Я заворожен музыкой. Словно очутился в другом мире, более возвышенном, одухотворённом, в мире, где люди не стыдятся слабостей, живут на разрыв и любят до сумасшествия. Теперь ясно, почему Ася смотрит на вокалиста влюблённым туманным взглядом.

Вот мое ремесло

Что умерло, то врачевать

Поливать то, что выжжено

Нам с тобой повезло

Мы знаем, что значит терять

Это значит мы выживем*

Замечаю, что после этой песни Ася украдкой вытирает слёзы. А во мне зреет уверенность в нашем общем будущем. Ничего в ней не онемело, не погасло, просто скрылось под пылью обид и недоверия.

После концерта Ася молчит и смотрит в окно всю дорогу до общежития. Она выглядит ошеломлённой, потерянной.

— Как тебе концерт? — хочу услышать её голос.

— Прекрасный, — Ася поворачивается ко мне и прикусывает губу. — А ты что скажешь?

— Не ожидал настолько эмоционального исполнения и глубоких текстов.

— Да, за это я уважаю Михалыча.

Дурацкий псевдоним. Поворачиваю направо: до общежития осталось каких-то пять минут.

— Ром, — Ася вдруг называет меня сокращённым именем, — я не хочу после такого шикарного концерта возвращаться в серую общагу. Могу я переночевать у тебя?

Усиленно смотрю на дорогу, замечаю светофор на ближайшем перекрестке и торможу на красный свет. Внутри творится какая-то невообразимая вакханалия, но я лишь киваю и ровно произношу:

— Да, конечно, ты можешь переночевать в моей квартире.

______

* Zero People — "Ремесло"