Глава 49

Не спалось. Слова Тимура всё ещё эхом отдаются в груди. Завтра. Эр-Рияд. Семья. Правда. Страх сжимает сердце ледяными пальцами... Чего я боюсь? Наверное, он прав... Я слишком сильно боюсь разочаровать отца. Слишком сильно пыталась всегда быть идеальной дочерью. Соответствовать... Дверь чуть скрипит. Я резко бросаю на неё взгляд, чтобы лицом к лицу столкнуться с Тимуром. Пульс тут же начинает стучать так, что слышно по всей комнате. То, зачем он пришёл ко мне, считывается при первом пересечении наших взглядов... Он подходит, садится на край кровати, смотрит. — Тима, я... Он не даёт мне договорить. Просто тянется и убирает прядь волос с моего лица. Так нежно, словно я сделана из тончайшего шёлка. Кончики пальцев скользят по скуле, по щеке, спускаются к подбородку, чуть приподнимают его, заставляя смотреть в глаза... В них — ночь. В них — звёзды. В них — я... Он медленно, очень медленно наклоняется и касается губами моего лба. Долгий, тёплый поцелуй, от которого по коже бегут мурашки. Потом — переносица. Кончик носа. Уголок губ... Между нами ещё не было так нежно и тонко... Была дикая страсть, соперничество даже в постели, попытка что-то доказать себе и миру... А сейчас... Сейчас, в этой пустыне, мы словно бы замедлились... — Я люблю тебя, — шепчет он в мои губы... Его шёпот обжигает. — Так давно, что уже не помню, каково это — не любить... Мне кажется, я всегда тебя любил, Али... Просто на каждом этапе по-разному... Ты тоже была первой, Алия. Никто никогда не смог добраться так глубоко, как ты... — он бьёт себя по груди, а я всхлипываю. Сама не замечаю, как слёзы наворачиваются на глаза. Он ловит их губами, целует мокрые дорожки на щеках, и от этой нежности у меня разрывается сердце... — Тише, малыш, — его голос хриплый, низкий, вибрирующий. — Тише, моя хорошая. Я здесь. Я никуда не уйду... Его руки ложатся мне на плечи, и он осторожно, безумно осторожно, укладывает меня обратно на подушки. Сам ложится рядом, приподнимаясь на локте, и смотрит сверху вниз... Завеса ночи укрывает нас, только лунный свет пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя серебряные дорожки на его лице, на его плечах, на моих руках... Он медленно, едва касаясь, проводит ладонью по моему плечу, спускается к ключице, обводит пальцем нежную впадинку у горла. Я задерживаю дыхание. Каждое его прикосновение — как разряд тока, как вспышка, как обещание... — Можно? — спрашивает он тихо, и его рука замирает у самого края ночнушки, там, где начинается округлившийся, пока ещё почти незаметный, но уже такой родной животик. Я сглатываю. Киваю... Он отодвигает тонкую ткань и кладёт ладонь мне на живот. Горячую, большую, чуть шероховатую... Закрывает глаза на секунду, и я вижу, как дёргается его кадык. Когда он открывает глаза, в них такая бездна чувств, что мне становится страшно. Страшно от того, как сильно. Как глубоко. Как навсегда... — Здесь, — шепчет он, поглаживая кругами. — Наша жизнь. Наше продолжение... Я кладу свою ладонь поверх его, переплетаю пальцы. Он улыбается, запрокидывая на меня голову. Так, как я не видела никогда. Не победно, не хищно, не насмешливо. Светло. Почти по-детски... А потом наклоняется и целует мой живот. Прямо там, где под ладонью бьётся крошечная жизнь. Долгий, благоговейный поцелуй, от которого у меня внутри всё переворачивается и плывёт... — Здравствуй, маленький, — шепчет он в мою кожу. — Я твой папа. Я тебя уже люблю. И маму твою люблю. Больше жизни... Слёзы снова наворачиваются на глаза, но я их не стыжусь. Я смотрю на него — такого сильного, такого непоколебимого обычно, высокомерного, себе на уме... А сейчас — склонённого надо мной, над нами, с такой нежностью, что сердце не выдерживает... — Тимур, — зову хрипло... Он поднимает голову. В его глазах — вопрос. — Поцелуй меня, — прошу я. — Пожалуйста... Он не заставляет просить дважды. Наклоняется и накрывает мои губы своими. Это не тот поцелуй, какими он брал меня раньше. Не жадный, не требовательный, не собственнический... Это поцелуй-обещание. Поцелуй-признание. Поцелуй-клятва. Он целует меня так, словно я самая хрупкая драгоценность в мире, и при этом так, что каждая клеточка моего тела откликается, тянется к нему, хочет больше... Хочет его власти надо мной... Его рука по-прежнему лежит на моём животе, греет, защищает. Второй он бережно, осторожно касается моей шеи, поглаживает большим пальцем за ухом, и от этого простого движения по позвоночнику пробегает сладкая дрожь... Тимур отрывается от моих губ, чтобы перевести дыхание, и смотрит в глаза. — Перед Аллахом мы женаты, Алия, — произносит он тихо, но твердо. — Ты моя. Но для меня ты моя с того дня, как я увидел тебя... Как помню себя... Я даже больше скажу: с того дня, как твоя мама и отец пообещали мне родить невесту. Я мелким пацаном, бегающим в горах у отца, знал, что ты создана будешь для меня... Я провожу ладонью по его щеке, чувствую лёгкую щетину, тепло живой кожи... Его самонадеянность и самоуверенность не бесят. Возможно потому, что я сама такая же... — Я люблю тебя, Тимур, — отвечаю так же тихо. — Я так долго боялась это сказать... Боялась, что если скажу вслух, то случится что-то непоправимое. Что ты рассмеёшься надо мной... А случилось вот это... — опускаю глаза на свой живот. Он улыбается, берёт мою руку и целует в запястье, туда, где бьётся пульс... — Добро пожаловать домой, Али, — шепчет он. И я вдруг понимаю со всей ясностью, что он имеет в виду не дом в привычном смысле. Не стены. Не город. Не страну. Он говорит про себя как мужчину. Он мой дом... — Я дома... — мой голос дрожит, но я хочу, чтобы он услышал. Чтобы понял. — Знаю, Тима... И принимаю тебя вот таким ужасным, какой ты есть... Он замирает. Смотрит долго-долго. А потом его лицо меняется. Нежность остаётся, но к ней примешивается что-то ещё. То самое, от чего у меня всегда подкашивались колени. Власть. Обладание. Любовь, ставшая собственностью между нами... — Моя, — выдыхает он, и это не вопрос. Это утверждение. Это приговор... Это спасение... Тимур целует меня снова — глубже, настойчивее, и я отвечаю, чувствуя, как внутри разгорается медленный, тягучий огонь. Его рука скользит с живота выше, к груди, и он замирает, спрашивая взглядом разрешения. Я киваю, и он касается — бережно, словно впервые, хотя мы уже знаем друг друга... Скатывает ночнушку по телу. Я теперь совершенно обнажённая перед ним. Я чувствую только его руки, его губы, его тепло. Он везде. Он окружает. Он заполняет... — Я осторожно, — шепчет он мне в шею, прокладывая дорожку из поцелуев к ключице, к плечу, к ложбинке между грудей, ниже... — Обещаю... — Я знаю, — выдыхаю я, зарываясь пальцами в его волосы. Он медленно, невыносимо медленно, опускается ниже, целует живот — долго, бережно, снова и снова, словно нашептывая что-то невидимое нашему малышу. У меня перехватывает дыхание от этой картины. Такой огромный, такой властный мужчина — и такая бесконечная нежность... Потом он поднимается, ложится рядом, притягивает меня к себе, устраивая в кольце своих рук. Я чувствую его желание — твёрдое, горячее, пульсирующее. Но он не торопится. Он гладит мою спину, целует в висок, шепчет что-то бессвязное, ласковое, глупое... — Хочу тебя безумно, Али... Хочу вот такой... Уже безвозвратно моей... С моим сыном внутри... В этом весь Тимур... А если будет дочка?! Не даёт сконцентрироваться на моём возмущении. Замирает на секунду, а потом переворачивается на спину и сажает меня сверху, придерживая за бёдра... — Вот так, — хрипло произносит он. — Так я буду чувствовать каждое твоё движение. Так я не сделаю больно. Я смотрю на него сверху вниз. Такой красивый. Мой. И медленно, очень медленно, опускаюсь... Он закрывает глаза, запрокидывает голову. Его руки на моих бёдрах сжимаются, но он не тянет, не торопит. Даёт мне самой выбирать темп, глубину, ритм... Я двигаюсь медленно, плавно, чувствуя, как он наполняет меня, как откликается каждым миллиметром тела. Его грудь вздымается, дыхание сбивается, но он сдерживает себя, позволяя мне вести. В первый раз это так с ним. Он снова мой первый, и то не больно... — Алия... — выдыхает он, открывая глаза. В них — звёзды. В них — космос. В них — я... Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Он стонет мне в губы... — Моя жена, — шепчет он между поцелуями. — Моя. Перед Аллахом. Перед миром. Перед собой... — Твоя, — отвечаю я, и это слово освобождает. — Только твоя. Его руки скользят по моей спине, по ягодицам, сжимают, помогают двигаться... Но бережно. Всегда бережно. Он то и дело поглядывает на мой живот, и в этом взгляде столько благоговения, что у меня сердце заходится. — Я люблю тебя, — говорит он снова и снова. — Люблю. Люблю. Люблю... И каждое слово отзывается во мне вспышкой. Каждое приближает к той сладкой бездне, которая уже раскрывается внутри, ждёт, манит... — Тимур... — выдыхаю я, ускоряясь. Он садится резко, прижимает меня к себе, и мы замираем в этом положении — лицом к лицу, грудь к груди, сердце к сердцу. Он внутри меня. Я вокруг него. Мы одно целое. Я двигаюсь в этом тесном кольце его рук, и это самое интимное, самое глубокое, что было в моей жизни. Я чувствую его дыхание, его пульс, его желание — всё сливается в один ритм, одну волну, одно дыхание... Он целует мои закрытые глаза, мокрые ресницы, щёки, губы — беспорядочно, жадно, нежно. — Моя... моя Алия... девочка моя... И когда волна накрывает меня — долгая, сладкая, бесконечная, — он ловит каждый мой вздох, каждую дрожь, сжимает крепче, не давая упасть, и следует за мной, уткнувшись лицом в мою шею, выдыхая моё имя, как самую важную молитву в своей жизни. Мы замираем. Тишина. Только наше дыхание, только стук сердец, только звёзды за окном. Он осторожно, бесконечно осторожно, укладывает меня рядом, накрывает одеялом, сам прижимается со спины, обнимает, кладёт руку на живот. — Спи, Али, — шепчет в затылок. — Я рядом. Я всегда рядом... Я закрываю глаза. Пустыня за окном молчит. Звёзды смотрят. Ночь укрывает нас своим покрывалом. И я дома. Наконец-то я дома. В том смысле, в котором бедуины предавались любви в этой самой древней пустыне, не имея дома, бороздя просторы песков, бескрайние и пугающие непосвящённого, но такие понятные их сердцу. Потому что они верили своей паре. И я хочу верить... Только эта вера и даёт ощущение дома...