Глава 11

Прости, прости, прости…

© Линда Силина

Таращусь в потолок, в сотый раз изводя себя одними и теми же вопросами, поглощающими душу.

Почему не выслушал? Почему был в ярости, но даже не наорал? Почему не выкатил ни одной претензии? Почему не познакомился с дочерью…

Ответов не нахожу, перехожу к следующим, проедающих жадными червями сердце.

Где он? С кем он? Сколько их на этот раз…

Его взбешённое лицо перед глазами, багровое, полыхающее, но, вместе с тем холодное и отрешённое. Его тело, разгорячённое, манящее, возбуждающее… чужое.

Неделя прошла, на звонки матери не реагирует, хоть телефон и включен. Раз в день присылает ей сообщение.

«Ещё жив».

Радует это, безусловно, радует. И убивает.

Ночами не сплю, днём выключаюсь в самых неожиданных местах, улыбаюсь дочери через силу, та в отместку капризами заходится, чувствует, что неладное творится, понять не может, осознать, но чуйка у неё папина. Притащился же… нагрянул! Врасплох застал, в момент слабости, чуть сознания не лишилась, когда Надюша за спину пальцем указала. Обрадовалась, кнопка моя… конечно, вживую же, а не фотографии одни. Папа приехал. Папа! Событие…

Никогда его таким не видела. Чего только не происходило, со мной, с ним, чего только не творили вместе, но по-настоящему планку у него сорвало именно в тот момент. Как не прибил только… ещё бы, он столько раз говорил, что не хочет «случайных» детей, на что я рассчитывала?

На что угодно, только не на ненависть…

Тёмное царство внезапно озаряется светом мобильного, стоящем на зарядке в беззвучном режиме. В режиме бесконечного ожидания расплаты.

Пашка: Сегодня, в 15:00, у старой лодочной станции.

Время сообщения минута в минуту сходится с моим аналогичным.

Пашка: Приходи одна.

Вряд ли речь о шлюхах, посыл вполне однозначен – речь о Наде. Только вот в какую степь он меня отправит? Ладони потеют от напряжения, холодеет всё. Тихое безлюдное место… что он задумал? Неужели решился на разговор? Неужели выслушает? Неужели признаюсь?!

Господи, Господи, Господи…

А что, если в самом деле просто сказать правду? Сходу, с места, с обрыва! И будь что будет… Прогонит – уеду. А если пожалеет? Если в глазах его будет не привычная страсть, а та самая душащая жалость? Если будет заезжать раз в месяц для галочки, ложиться со мной из сострадания, деньгами отмахиваться, общаться через силу. Нет, не смогу. Не смогу!

Но что тогда сказать? Как себя вести? Что, чёрт возьми, делать?! Для начала, ответить.

Linda: Приду.

До утра еле дожила. До обеда искусала губы. К машине кинулась в совершенном неадеквате. Долго бродила в зарослях по пояс, под пристань заглянула, балансируя на прогнивших досках, искала его, звала даже, пока совершенно не отчаялась, двинувшись обратно.

Слезами давилась, дороги почти не разбирала, больно, обидно, внутренности местами пытаются поменяться, в кишечнике путаются, тянет, давит, штормит. А он – издевается.

Что это было? Месть? Или лишь её начало, подготовительный этап, разминка перед чем-то поистине устрашающим?

Вернулась в рекордные сроки. На этаж взлетела, но у самой двери застыла, едва не закричав в голос. Приоткрыта.

Приоткрытая дверь – всегда плохо. Приоткрытая дверь в квартиру, где оставила своего ребёнка – разрыв сердечной мышцы. Остановка. Смерть. И мощный воскресающий выброс адреналина в кровь, управляющий и телом, и разумом, заставляющий ворваться в неизвестность.

Пусто.

Ни Вероники Павловны, ни Надюши. Лишь раздавленный мобильный на полу, до боли знакомый. Не гуляют они, нет… пропали.

– Нет… – шепчу чуть слышно, за голову хватаюсь, за волосы, тяну, тащу, вырываю.

Кричать!

Выманил… вокруг пальца обвёл, просто, непринуждённо, играючи.

Господи, Господи, Господи…

Только бы он с ней ничего не сделал… Разве он может? Мой Пашка, мой тыл, моё прикрытие… разве он сможет причинить ей вред? Крошечной, беззащитной, невинной, своей… Не верю. Нет, нет, нет!

Бросаюсь в прихожую, к сумочке, за мобильным. И только в тот момент замечаю на обратной стороне входной двери ключ. На гвозде, которого там никогда не было. Блестящий новенький ключ на ржавом кривом гвозде. И адрес я знаю лишь один.

Не думаю уже, просто еду к нему на квартиру.

Перекрыла потоки, закрыла шлюзы, лишнее всё, пустое. Ничего он с ней не сделает. Просто нервы мне треплет, просто недовольство своё выражает, просто насмехается над моей беготнёй, просто квест, просто… искренний детский смех, сбивающий с ног с порога.

Закрываю за собой дверь, сползаю по ней спиной. Переношу вес тела на руки и ползу на четвереньках. Не стыдно уже. Не унизительно. Пусть радуется, пусть потешается, пусть издевается. На большее у меня просто нет сил, а желание увидеть её своими глазами жизненно необходимо.

– Мама! – радуется булочка моему необычному появлению, хохочет, падает на колени и прытко ползёт ко мне, принимая правила игры.

Игры своего отца, сверлящего меня ненавистным взглядом.

– Расклад такой, – вещает Куманов деловито, когда я оседаю на пятую точку и крепко прижимаю к себе своё счастье. – Моя дочь будет жить со мной. Где будешь жить ты – решать тебе. Ключ есть.

– Ты спятил! – вскрикиваю нервно, когда дочь выскальзывает из моих тесных объятий и торопится по своим чрезвычайно важным делам.

– Примерно в тот момент, когда узнал, что больше двух лет мог бы иметь смысл жизни, – отбивает жёстко и отворачивается, давая понять, что разговор окончен.

«Смысл жизни…»

Растекаюсь по полу, плавлюсь, но настырно продолжаю ерепениться:

– А он тебе нужен, этот смысл? Ты говорил совершенно другое!

– Ты тоже много чего говорила, – ехидничает в отместку. – Например, можно.

Разворачивается, руки в карманы спортивок, взглядом буквально уничтожает, возвращая все сомнения разом. Кожей ощущаю его презрение, пропитываюсь им, через поры пропускаю этот медленно убивающий яд, мешаю с кровью, позволяю циркулировать по венам, проникать в каждый внутренний орган, поражать все системы. Невозможно сопротивляться. Виновата. Это осознаю я, это прекрасно знает и он, беспощадно доминируя, возвышаясь надо мной.

– Что такое, Линда? – бросает камнем насмешку. – Что это там в твоих глазках? – немного наклоняется, паясничая, всматриваясь, брезгливо вздёргивая верхнюю губу. – Раскаяние, что ли? Хм-м-м… не пойму…

– Я ни о чём не жалею, – ответный выпад, к чёрту страхи! Спину прямо, подбородок вверх. – Понял? Ни о чём!

Отступает, взгляд отводит, уголки губ дрогнули, но мимолётную эмоцию он подавил быстро, просто выдохнув её в пустоту:

– Прискорбно.

Не понимаю его. Вроде удаётся нащупать что-то, поймать его мысль, ухватить за хвост, но она тут же ускользает, на другую меняется, вытесняющую, захватывающую. И я теряюсь от этой мешанины, разглядываю, разглядываю, но его каменный профиль ни одного ответа не даёт, лишь прибавляя вопросов.

Боковым зрением вижу Надюшу. С бабушкой заплаканной возится, кубики какие-то разглядывает которых не было среди её игрушек, животных пародирует, смешная, милая, он глаз с неё не сводит, но что там в этом взгляде? Я должна знать… ползу.

– Му-му-му! – восторженная более обыкновения, счастливая, ручки к полотну тянет, пыжится: – Баса-а-ая!

– Басая… – подтверждаю важно, киваю, резко поворачиваю голову к Куманову. Эмоций – ноль. Отсутствуют как класс.

– Линда! – ахает Вероника Павловна. – Твоя рука!

– Что рука? – хмурюсь и бегло осматриваю на предмет повреждений, судя по её возгласу, несовместимых с жизнью.

– Клещ!

Холодею. Смотрю в одну точку, внутри всё дрожит мелкой дрожью, задаю вопрос, на который ответа знать не хочу:

– Где?..

– Да вот же, прямо на сгибе! Правая рука! Ох, нет, левая! Присосался уже! Надо скорее вытаскивать! Скорее!

– Хватит кудахтать, – ворчит Куманов и подходит ближе, приседая на корточки. – Ну, клещ.

– И-и-м-м… – пищу, мычу, отвращением захлёстывает, страхом паническим сковывает.

– Здоровый какой… – с наслаждением тянет Пашка, – сочненький, жирненький, вкусно ему там. Внутри.

– Паша! – возмущается Вероника Павловна. – Прекрати немедленно! Гадость! Убери, убери, вытащи его сейчас же!

– А я тут при чём? – фыркает, откровенно издеваясь. – Я его туда не сажал.

– Да полно тебе! Ты же умеешь!

– Ну, умею… ей вон нравится, аж замерла, спугнуть боится. Да, Линда? Нравится тебе когда внутри теплится новая жизнь?

– Теписа, – пытается повторить доча новое слово, а я подскакиваю на ноги, судорожно вдыхая и заставляя себя посмотреть на чужеродного захватчика.

Нахожу… зажмуриваюсь, справляюсь с эмоциями, наклоняюсь и хватаю дочь за руку.

– Солнышко, нам пора.

– Неть… – хнычет, вырывая руку, – тут.

– Милая, поехали, я без тебя не уеду, – строгости в голос, ребёнку до лампочки: отрицательно мотает тёмными кудряшками и отбегает подальше, подбирая на ходу музыкальный телефон. Тоже, к слову, новый.

– Интересно, он такой один? – Куманов с задумчивым лицом располагается на полу, спиной привалившись к дивану и раскинув ноги, а пожирающая меня обида находит выход в виде весьма сомнительной претензии:

– Ты специально меня туда отправил… Ты знал, что там клещи! – голос не повышаю, но истеричные нотки прослеживаются, вкупе с дрожащими губами и слезами на глазах добавляя ему удовольствия.

– Ничего не перепутала? – потешается тихо, зубы обнажает в широкой искренней улыбке. – Место выбрала ты.

– Надя! – прикрикиваю визгливо, окончательно потеряв контроль и над голосовыми связками, и над эмоциями в целом.

– Моя дочь никуда не поедет, – повышает голос Куманов, но дозирует, чтобы не напугать малышку. И добавляет едко: – В кишащей клещами тачке уж точно.

– Павел, – режет воздух стальной голос Вероники Павловны. – Вытащи. Немедленно.

Закатывает глаза, лениво поднимается и подходит вразвалочку.

– Проверь, нет ли на Наде, – бросает матери и, положив ладони мне на плечи, подталкивает к коридору. Ведёт до одной из дверей и шепчет на ухо: – Попросить – это ведь так сложно, да, Линда?

Придаёт лёгкое ускорение ненавязчивым толчком и закрывает за мной дверь, оставляя один на один со своими страхами, в абсолютно пустой комнате без какой-либо мебели. Просто голые стены. Просто я. Просто, мать его, клещ.

Стою, двигаться остерегаюсь, а ну как он ещё глубже проберётся? Стрельбы не боюсь, крови не боюсь, синяков, ссадин, Господи, трупов даже! Мозги по стенке? Пф… Но это!? Мерзость!!!

Дверь за спиной резко распахивается и с порога звучит приказ:

– Снимай платье.

– Это ещё зачем? – отмираю, округляю глаза.

– За тем, что они любят цепляться за одежду, а я не собираюсь вызывать дезинфекторов, – кривляется и в нетерпении щёлкает пальцами: – Резче.

Повинуюсь. Одной рукой пытаюсь совладать с молнией за спиной, держа вторую подальше от тела, как будто эта тварь может перепрыгнуть и выбрать местечко повкуснее.

– Помоги, пожалуйста, – сдаюсь, вытирая сплошным потоком катящиеся по щекам слёзы.

– Букашку испугалась, – фыркает задорно и неожиданно миролюбиво. – Я нашёл твой криптонит.

Ты мой криптонит…

– Противно… – жалобно хлюпаю носом, чувствуя, как его пальцы скользят по спине, поднимая волну сумасбродных мурашек.

– Даже школьники знают, что клещи любят высокую траву и влажные тенистые участки. Хер ли ты там лазила?

– Хер ли я там лазила? – переспрашиваю нервно и оборачиваюсь через плечо, злобно сверкая глазами. – Тебя искала!

– По-твоему, я мог испугаться и спрятаться? – отбивает атаку, сводя брови к переносице.

Сдёргивает с плеч лямки платья, спускает его и подталкивает под спину, принуждая сделать шаг из круга ткани. Выворачивает его наизнанку, раскладывает на полу и придирчиво разглядывает.

– Ещё один, – хмыкает самодовольно, – вкусненькая ты.

Поджимаю губы и просто наблюдаю, как он пинцетом снимает вредителя и заталкивает в приготовленную стеклянную банку с крышкой, тут же блокируя ему выход.

– Ещё… – комментирует на выдохе, а меня пробирает озноб отвращения, заметно так передёргивая. – С платьем закончили. Теперь ты.

Сглатываю.

– Думаешь, есть ещё?

– Думай, не думай, а проверить придётся, – флегматично пожимает плечами и подходит ближе. – Ну, что? Сначала найдём всех или избавимся от того, что парализовал твою руку? – очень пытается не улыбаться, но радость от того, что мне препаршиво, плещется в его глазах бешеным осётром, идущим на нерест.

– Избавимся, – с трудом разжимаю стиснутые зубы.

– Окей… – пинцет, отдельная банка. Не смотреть! – Готово.

– Он… весь? Там же ничего не осталось, правда?

– Не оторвалась ли у него башка, продолжая по инерции грызть твою руку? Хм… вроде нет. Сама посмотри, – суёт мне банку под нос, а я шарахаюсь назад. – Приберегу их, пожалуй. Ну, погнали. Сверху вниз или наоборот?

– На твой выбор, – мямлю, вымотавшись от этого дикого напряжения во всём теле.

– Ого, новинка! У меня, оказывается, выбор есть! – гром в голосе, взглядом молнии метает, достаёт из кармана прямую расчёску и встаёт сбоку, пятернёй переваливая все волосы на одну сторону.

Пробивает от этого движения руки. Простреливает вниз живота вопреки и ситуации, и здравому смыслу, и исходящим от него флюидам раздражения. Задерживаю дыхание, но сердце всё равно начинает стремительный разгон.

Перебирает прядь за прядью, методично, отстранённо, обдавая горячим дыханием. Глаза закрываю, борюсь с собой, отчётливо при этом осознавая, что процесс уже запущен. Необратим. Его пальцы скользят по шее, ключице, по обнаженным плечам, как будто одного взгляда недостаточно, как будто надо непременно на ощупь, как будто я не слышу, как он делает лишь один короткий вдох вместо положенных двух.

Пальцы под крючки бюстгальтера, пауза, лямки с плеч, шумный выдох.

– Что б тебя с твоими клещами… – рычит приглушённо. – Что б тебя, ведьма.

Спину поглаживает, руки по очереди вверх задирает, перемещается, прямо напротив встаёт и замирает. Надолго замирает, некомфортно мне уже, неуверенно, стыдливо, глаза открываю, чтобы понять, почему завис, а он просто разглядывает.

Тянусь руками к груди, прикрыть хочу, но он ловит за запястья и разводит в стороны.

– Замри, – не говорит даже, хрипит, командует.

– Что там? – шепчу взволнованно, пытаясь не смотреть вниз.

– Ничего, – мотает головой и переводит взгляд на живот, освобождая мои руки от железной хватки.

Опускается на одно колено и продолжает инспектировать подушечками пальцев. Закончив, прокручивает вокруг своей оси, ухватив за бёдра. С трудом ловлю равновесие, шатает уже, руки в стороны расставляю, секунды отсчитываю до окончания пытки, но чуть только перестаю чувствовать его прикосновения, захлёстывает разочарованием.

– Чисто, – выдаёт где-то в районе поясницы, – последний рубеж.

Просовывает пальцы под кружево трусиков и меня пробивает разрядом.

– Что?! Нет! Зачем? Откуда им там?

– Влажные тенистые участки, Линда… Влажные. Тенистые. Участки.

О, Господи!

Жадно втягиваю ртом воздух, как в последний раз, как перед прыжком в воду. Возбуждена до предела, напугана до чёртиков, но услышать сдавленный смех в самые интимные места ожидаю меньше всего.

– Ну-у… – тянет насмешливо, – если там кто и был, то, на хрен, смыло.

– Да иди ты… – шиплю сквозь зубы.

Лицо полыхает краской стыда, ноги пытаюсь свести, но встречаю неожиданное препятствие в виде его здоровущего кулака.

– Я, блядь, не шучу ни хрена, – смачный звонкий шлепок по голой заднице. – Ноги расставила! Не трусы, а одно название!

– Сам сказал, смыло, – выдаю обиженно.

– А вот это – шутка, – хмыкает, игриво шлёпает, покорно делаю выпад одной ногой в сторону. – Наклонись. Красивенько только, с прогибом, порадуй папочку.

– Козлина ты, Куманов…

– И помедленнее…

Наклоняюсь, а что делать? Руками в колени упёрлась, чувствую себя на приёме у гинеколога-извращенца, а этот гад причмокивает ещё, зад мой оглаживает.

– Странная херня, Линда, – выдыхает огонь, распаляя ещё сильнее, но подвох чую за версту, инстинктивно зажимаясь, – нет никого. А ведь я был на сто процентов уверен! Думай как клещ, стань клещом… я бы выбрал именно это место.

– Козлина…

Предпринимаю попытку распрямиться, но он кладёт ладонь на спину, вдавливая с весьма ощутимой силой, и я замираю в прежней позе.

Конечно, могу вывернуться. Конечно, могу. Но, замираю. Жду.

– Ненавижу тебя, ведьма ты сладкая, – утверждение, сомнений в котором нет никаких, на столько искренне он сокрушается. – За обман, за предательство, за всё остальное… ух-х… перечислял бы до бесконечности, пока ты мне на кулак смазкой капаешь, – носом в ягодицу упирается, тянет жутким голосом, загробным, охриплым: – Ненавижу-у-у… – прикусывает, отстраняется, посмеивается: – Но до чего ж писюха красивая… вот, блядь, прям красивая. Эстетический, мать его, оргазм!

– Насмотрелся? – огрызаюсь нервно.

– Пожалуй, – бросает небрежно и встаёт, продолжая давить на спину. – Заебался слюнями давиться.

Вторая рука стискивает бедро. Секунды не проходит, и он резко входит в меня, выбивая искры из глаз, почву из-под ног, с реальностью связь, с внешним миром, с разумом, с самой собой. Руки с колен соскальзывают, выгибаюсь ещё сильнее, максимально открыта, всего его принимаю. Как не заорала в экстазе только не ясно…

Медленно выходит. С неохотой как будто, полностью, оставляя меня ни с чем, с пустотой внутри, с паникой в душе. Ноги подкашиваются… чувствует, фиксирует в пространстве второй рукой и вдалбливает с новой силой. Грубо, жёстко, всю свою ненависть вкладывая, всю злость, всё раздражение. Как игрушечную на себя насаживает, до упора, до хлопка тел. И замирает, пульсирует внутри, разрывается сам, разрывая меня. На эмоции раскладывая, чтобы каждую отдельно ощутить, чтобы контрастом мозги вынесло к хренам.

Только дышать начинаю, он проделывает всё по новой. Ещё импульсивнее, ещё резче, всё сильнее стискивая руками мои бёдра, впиваясь пальцами в плоть. Подчиняет. Наказывает, странным образом поощряя. Униженной себя не чувствую, раскаянием прожигает. Так хорошо моему телу и так погано на душе… Как будто грудь кислотой облили, выпить заставили, выдуть одним махом, залпом. Весь запас химикатов. До дна.

– Хорошо тебе, маленькая? – шипит злобно, приостанавливая пытку. – Хорошо?

– Нет… – всхлипываю неожиданно, головой отрицательно мотаю, ногтями в колени свои врезаюсь. – Да, но нет…

– Вот и мне, – выдыхает обречённо.

Разжимает тиски рук, выходит из меня, перехватывает под живот, помогая принять вертикальное положение, разворачивает к себе лицом и подхватывает под попу, поднимая. Входит осторожно, зажмуривается, столько внутренней боли мимикой транслирует, что наизнанку выворачивает.

– Не люблю тебя так… Кого угодно, только не тебя, – лбом своим в мой упёрся, ноздрями языки пламени выдувает и шепчет, накал весь свой внутренний выдавая мне в лицо: – Что я тебе сделал, что ты так поступила, м? Почему не пришла со своей задумкой дикой, почему не выложила как на духу? Знаю ведь как ребёнка хотела, знаю, тебя знаю как облупленную… Подумал бы хоть, прикинул, принял, наверное, нашли бы выход, договорились!

– Ты не хотел, ты… – срывается голос, мутнеет перед глазами, вина буром сквозь тело прёт, перемалывая внутренние органы в фарш. – И я… не планировала, Паш, не замышляла, в моменте, с безнадёги какой-то, на эмоциях… не смогла признаться потом, испугалась, до сих пор боюсь… ты же говорил, не один раз, много, постоянно, всем!

– Дура ты, Линда… дура беспросветная… я говорил, но совсем не то, что ты услышала… говорил только, что от случайной не хочу. Когда ты вдруг случайной стала? М? Когда, объясни мне?.. Не вместе, но и не чужие ведь. Блядь, не чужие же были!

– Пашка… – стискиваю его бёдра, шею обвиваю, лицо зацеловываю, рыдаю, остановиться не могу. – Прости меня, прости, Паш…

Такие вихри по телу гуляют, такими водоворотами закручивает, что дурно делается. Шатает, штормит… что я наделала?! Что натворила… ребёнка собственного без отца оставила, в него всю обойму своих страхов безжалостно разрядила, себе жизнь испоганила! Хоть бы и не было семьи, хоть и не мой, её же, её! Безраздельно, безвозвратно, полностью!

– Хотел, не хотел, похер уже, неважно. Она есть, она существует, она – часть меня. И она никогда не назовёт папой чужого мужика, уяснила? – тихо, хрипло, зло.

– Да, Паш, да! Прости, прости, прости… – тарабаню задушено, своими губами его ищу, но он увиливает, отворачиваясь. – Паша…

– Ты воровка, Линда. Подлая воровка. Ты два года у меня украла.

– Паша…

– Замолчи.

Доходит до стены, прислоняет меня к ней спиной и продолжает начатое.

Беззвучно.

Ни слова, ни стона. Как я с ним… Давит эта тишина, прерываемая лишь надрывным дыханием, хочу, чтобы бормотал свои глупости, пошлости свои, обезличенные пусть, обобщённые, как с остальными, как с одной из череды прочих, только не молча.

– Паш…

– Замолчи.

Грудь болью тупой опоясывает, давит, давит, сминая внутренности, а низ живота истомой заволакивает, сладкой, вязкой, тягучей, хмельной. Ад на рай, страдание на наслаждение, рядом, но не вместе, во мне, но в своём мире.

Хочу, чтобы целовал. Губами своими его коснуться, разряд пропустить по телу, электрокардиостимулятор свой подключить, исправить неровный сердечный ритм, наладить работу, разогнать кровь, прогнать этот холод пронизывающий, сковывающий. Но он упёрся лбом в стену, собой придавил, могу лишь цепляться за него руками, плечо зацеловывать, слезами заливать.

Даже смотреть на меня не хочет. Ласкать не хочет. Мою нежность принимать. Мои оправдания слушать. Просто завершает начатое.

– Презик не захватил, – прерывает поток уничижающих дум ядовитой фразой.

Сползаю по стенке, рот стискиваю руками, сдерживая рвущиеся крики отчаяния, а он натягивает трусы вместе со штанами и выходит.

Просто выходит, мягко прикрыв за собой дверь.

Оставив один на один со своим желанием.

Оставив один на один со своими внутренними тварями.

Извлёк одного, а подселил целое полчище.

_______________Всем спасибо

И отдельное ‍🔥 тем, кто поддерживает и меня, и историю в комментариях!

Следующая глава будет от Паши. Будем топить лёд!