Глава 12

Убиваю её морально, подыхая сам.

© Павел Куманов

Веду ладонью по запотевшему зеркалу и всматриваюсь в свою паскудную рожу. Как долго смогу удерживать её чувством вины? Показал, как будто бы, всю степень своего презрения относительно её поступка. С вагиной её расстался, по ощущениям, как с жизнью, но посыл мощный был, оно того стоило. Вроде бы даже смог донести мысль, что наличию у меня дочери рад. Что лично на неё не плевать. Что уважаю. Что ценю. С любовью только косяк.

Ненавижу.

Нет, не так.

НЕНАВИЖУ ВЕДЬМУ!

Сложил свои крылья, сел в тёмный угол, курю, походу, уже фильтр, столько горечи во рту, столько смрада, чёрный дым из ушей валит.

«В моменте…»

«С безнадёги…»

«Испугалась…»

«И сейчас боюсь…»

Объяснения её нелепые только кочегарят. Что это вообще значит?

Ах, Паша! Мы просто трахались, и я вдруг подумала, почему бы не залететь? С другим не получилось, вдруг твои парни порасторопнее будут? Но ты не переживай, мне от тебя ничего не надо, свою роль ты уже выполнил, я дальше сама разберусь.

Пиздец, блядь. Вот пиздец же! Как так можно? Я не человек, что ли? Я из камня высечен? Не бьётся сердце? Неужели не слышит, как колошматит? Куда же делась вся её проницательность? И где, чёрт возьми, она два с лишним года прятала свою совесть?

Красивая ещё такая, зараза, красивая до безумия. Грудь немного опустилась, форму поменяла, живот уже не такой упругий, не идеально плоский, но она только желаннее стала, только женственнее, сексуальнее, притягательнее. Как будто это возможно… вот ведьма же. Прекрасная ведьма.

Час уже в ванной торчу, даже в относительную норму прийти не могу. В кипятке себя, нахрен, сварил, на пар топор можно вешать, но все мышцы как были в адовом напряге, так и остались. И все мысли.

Натягиваю спортивки, выхожу, иду на звуки. Как заблудший в ночи мотылёк на призывный свет лампочки. Могло бы быть поэтично, если бы эта воображаемая лампочка не была по факту открытым огнём, нещадно опаляющим мои крылья, выжигающим душу до сажи.

Заглядываю сначала в кухню, а там ведьма варит зелье. Само по себе зрелище завораживающее, ни разу её у плиты не видел без турки, ничего, кроме кофе при мне ни разу не готовила, так она ещё и мурлычет себе под нос, плаксиво так, жалостливо, от стола к плите курсирует, порхает подбитой на одно крылышко бабочкой, дёргано, нервно, но всё равно порхает. Засмотрелся. Залип. Пока не пробило мыслью, что в остальной квартире гробовая тишина.

Вбегаю в гостиную с чумовыми глазами и вижу дочь у низкого журнального столика, сосредоточенно разрисовывающей альбом. Сначала выдыхаю, глаза прикрываю, но перед мысленным взором встают каракули на стене тесной кухни, причиняя почти физическую боль. Ведь орало нутро, скребло под черепушкой догадкой, всё пропустил, всё проигнорировал!

– Мне пора, – режет мать, тяжело поднимаясь с пола и, пронизывая меня полным осуждения взглядом, проходит мимо.

По большому счёту это единственное, что она мне сказала. Если не считать короткого, но ёмкого «идиот».

А ведь я ей признался. Проглотил свои обиды, ворвался в квартиру, чуть только Линда отъехала, прямо в коридоре выдал всё, душу, можно сказать, излил. Что любил долгие годы лишь одну, что все её увещевания были как ножом по сердцу, что малышка, смущённо зарывающаяся личиком в её ноги, для меня теперь весь мир.

– Идиот, – выдохнула мне в лицо, расплакалась и не сказала больше ни единого слова.

Боковым зрением отмечаю, что дочь поглощена искусством, неслышно иду к кухне. Снова крадусь, теперь уже в собственной квартире. И метраж на пользу моему спокойствию не идёт, на этот раз играя против меня. Бешенством каким-то аномальным захлёстывает, пока дохожу.

Появляюсь в дверном проёме в тот момент, когда она, выключив плиту, разворачивается. Видит меня. Бледнеет. В глазах встают слёзы. Руки ходуном ходят. Выгляжу я сейчас, должно быть, не особенно приветливо.

– Мама уехала, – сообщаю сухо.

– Как уехала?.. – шелестит испуганно и мечется взглядом. – Где Надя?

– Рисует, – отвечаю без задней мысли и в ту же секунду, что она отбрасывает полотенце для марш-броска, пробивает осознанием, что малышку одну я оставил зря.

Врываюсь в гостиную первым и вижу её тихонько ковыряющей кожаную обивку дивана карандашом. Входит… выходит… входит… выходит… Самозабвенно так, увлечённо, вся в папочку.

– Ты, разбойница! – шикаю вполголоса.

Надя вздрагивает от неожиданности, топает ножками, прогоняя испуг в пол, сучит ручками, стискивая карандаш, зубами скрежещет в улыбке, больше на оскал похожей. Забавная до невозможности, клокочет смех за грудиной, рвётся, но я держусь. Успокаивается и она, восклицая возмущённо, практически крича на меня:

– Опя-я-я-пь?!

С претензией такой качественной, как будто шкодит не она, а я.

Поджимаю губы, стоически сдерживая улыбку. Эмир сказал – нельзя. Один раз улыбнулся, один раз дал слабину, и всё, о воспитании можно забыть.

– Надюша… – раздосадовано выдыхает Линда, встав рядом и уронив голову к груди.

Двигаю выполнять свой родительский долг и зарабатывать первые бонусные баллы. Как бы не щемило сердце, показать ей, что я способен быть отцом – первоочередная задача.

– Давай с тобой договоримся, вот так делать нельзя, – разъясняю спокойно, садясь рядом на пол. – Диван нужен для того, чтобы на нём сидеть. Или лежать. Протыкать – нельзя.

– Копать? – торгуется беззастенчиво, широко распахивая глаза.

– Копать тоже нельзя, – не сдаю позиций, медленно моргаю, давясь своим умилением.

– Учичка?

Что?.. А!

– Ручкой тоже нельзя. Ни вот этой, – хватаю её пухлую ладошку и целую как маленькую леди, растекаясь при этом сам, пока она не выдёргивает её, явно не поняв подката, – ни шариковой.

– Шаик!

Шары, как я понял, обожает. Одно неловкое упоминание и внимание полностью захвачено. Во всех ипостасях, будь то мяч или любой другой предмет аналогичной формы. Тут, судя по всему, в мать. Эта тоже помять любительница… во всяком случае, была.

– Ни шаик… – отрицательно мотает головой и явно чего-то ждёт, затягивая меня в бездну своих глаз. В болото своей матери, в мою личную пропасть, необъятную, манящую. Гипноз, мать его. Натурально, сука, гипноз!

– Солнце, у папы нет шариков, – приходит на помощь Линда.

– У папы полно шариков… – бубню себе под нос.

С трудом отвожу взгляд от дочери, поднимаюсь и бросаю на Линду хмурый взгляд.

Как минимум два в твоём кулачке, ведьма.

Ухожу в тайную комнату, запертую на ключ. Возвращаюсь через минуту с накаченным гелием шариком, ловлю своё мутное отражение в плазме, легко примиряюсь с действительностью и жадно поглощаю восторг дочери, опрометью кидающейся навстречу с протяжным писклявым:

– Ша-а-и-и-и-ик!

Ну и, конечно, с видом победителя смотрю на Линду. Этой на мои взгляды класть мой же хер. В свои переживания ухнула, захлебнулась в беззвучных рыданиях, ретировалась на кухню, признав безоговорочное поражение. Радует, конечно, что её так мажет от осознания, что совершила главную ошибку в своей жизни, не рассказав мне о дочери, но видеть её слёзы – убийственно. Кишки сводит от жалости, единственное желание – утешить. Обнять, носом в волосы зарыться, мощными толчками сердца о грудную клетку успокоить, но ноги точно в трясине увязли. Страдает, да, раскаивается, но часть меня радуется этому, торжествует, злорадствует. И именно эта часть сейчас господствует.

– Ужин, – объявляет коротко, появляясь в дверях минут через двадцать, а вместе с ней в гостиную врывается чарующий аромат домашней еды.

– Ам-ам-ам-мам… – дочь опрометью несётся из комнаты, забыв о шарике, забив на новые игрушки, спотыкаясь сама об себя, падая, поднимаясь и настырно продолжая путь.

Мои брови ползут вверх, на пару с Линдой поджимаем губы в попытке не заржать.

– Однако, – выдаю ошалело.

– Вероника Павловна говорила, аппетит – твой, – хихикает, отводя взгляд.

– Мама, – поправляю едко. – Вы же так близки.

Улыбка сползает с её лица, в глазах вновь встают слёзы. Разворачивается на пятках и стремительно покидает токсичную зону.

Просто интересно, что случится быстрее – меня подотпустит или её бомбанёт? Не стоило бы, конечно, проверять, мозгами понимаю, что не стоит. Но этим маскарадом правят лишь эмоции.

Двигаю на кухню, ни на что особенно не рассчитывая, останавливаюсь у накрытого стола. Линда сидит напротив детского стульчика, но её участие скорее её личная инициатива, нежели необходимость: доча орудует ложкой в режиме конвейера.

– Надя, жуй, – повторяет то и дело, на автомате, на автопилоте, – Солнце, надо жевать…

Надежда превозмогает, глотая комком, морщится, но, как говорится, эти ваши советы себе посоветуйте.

– Это мне? – кивком указываю на тарелку, привлекая внимание Линды.

– Если будешь… – мямлит, теребя в руках полотенце.

Сглатываю слюну, сажусь. Картофельное пюре, котлетки, салат из свежих овощей. Я же в последний раз жрал вчера. Или позавчера. Домашнее – дохрелион лет назад. Решительно беру вилку, пробую, сметаю остальное за пару минут, догнав дочь.

– Ищо! – требует маленькая обжора.

– Поддерживаю, – двигаю от себя тарелку.

Линда краснеет от удовольствия. Смущается. Суетится. Жрать уже не хочется, в горле ком встал, в груди паскудно щемит, рвётся наружу любовь, бьётся изнутри, умоляя выпустить, цепляется за тугие мышцы, словно за прутья клетки, раздвигает, просачивается, но получает мощный пинок праведного гнева, падая обратно в свою тесную конуру.

– Это ты за что конкретно извиняешься? – допытываюсь презрительно, насаживая на вилку котлету и поднимая её на уровень лица. – За то, что я не увидел первую осмысленную улыбку? Или первые шаги? Первое слово?

Молчит. Смотрит на дочь, губы дрожат, но держится, не плачет.

– Наелся, спасибо, – цежу злобно, отталкиваю тарелку, встаю, выхожу.

Тошнит от самого себя. Разлагаюсь от собственного мудачества, но остановиться не могу. Колкость за колкостью выдаю, язвительность за язвительностью, весь вечер, то и дело, без продыху. Убиваю её морально, подыхая сам.

– Наде пора купаться и спать, – шелестит бесцветным голосом, в глаза мне уже не смотрит, на меня не смотрит. – Где можно взять полотенце? Пижамку… если есть…

Всё тише, тише, беззвучно почти. Заставляя меня ненавидеть себя сильнее её.

– Есть всё, что нужно, – хочу звучать мягче, но всё так же отбиваю, вворачивая едко: – И даже то, что не нужно. Например, я.

Судорожно тянет ртом воздух, часто моргает, перебарывает себя. Укладывает дочь спать, поёт ей колыбельную, выходит, неплотно прикрывая дверь.

– Твоя комната через стену, – очередная попытка перемирия, очередная подковырка: – Пижамку надо было брать с собой.

Опускает голову, еле плетётся по коридору, заходит в комнату, оставляя дверь открытой. Покорная, раздавленная, неживая.

Что я делаю? Зачем? Чего добиваюсь? К чему подвожу? С чем останусь?

Череда вопросов прошивает голову высокоскоростными пулями, логика отчаянно пытается взять верх над эмоциями, но я точно под катком лежу, которым сам же и управляю. Всего-то надо рулём вбок крутануть, всего-то по тормозам вдарить, но рука сама к коробке передач тянется, нога сама сцепление выжимает, только обороты набираю, только разгоняюсь.

Сдавливает грудь, выбивает глухой рык отчаяния.

Иду к её комнате с неясной целью, не могу не идти, душу на части рвёт её боль, на кровавые лоскуты раздирает. Останавливаюсь на пороге парализованным, инвалидом себя чувствую, уродом моральным, ничтожеством.

Даже до кровати не дошла. Три шага сделала, села на пол и беззвучно рыдает в ладони, содрогаясь всем телом. Лишь изредка носом шмыгает, лишь изредка вскидывает голову, замирая, задерживая дыхание, чутко прислушиваясь, проверяя, спит ли дочь.

Никогда её такой не видел. В худшие из дней, в худшие времена, в самые тяжёлые расставания, избитой, раненой, обманутой, отвергнутой. Переживала, плакала, но чтобы вот так, на разрыв, в истерику, в небытие – никогда.

Рывок до неё, рывком её с пола. Пугается, дёргается, скукоживается вся, как будто я её бить собираюсь. Захватываю обеими руками, тесно к себе прижимаю, сам на ногах стою нетвёрдо, балансирую на грани, сиплю:

– Потерпи. Я переварю, я справлюсь, я изменюсь. Потерпи, маленькая, не в себе, не контролирую, горит всё огнём… горит, Линда, не хочу тебя обижать и хочу этого так, сука, жгуче, так остро, что сам себя не узнаю.

– Ты, главное, её люби, ладно? – всхлипывает, захватывая мои руки своими, вжимаясь спиной в мою грудь. – Её береги, её жалей, балуй, на руках носи… а я…мне этого хватит. Честно, хватит.

Разжимаю руки, боюсь ей рёбра переломать в припадке чувств. Хватаю за руку, тяну за собой, свободной рукой доставая из кармана ключ от тайной комнаты. Не могу говорить, могу только приоткрыть дверь в своё сердце. Буквально.

– Пашенька… – новый поток слёз хлынул из её глаз.

Вытирает торопливо, головой вертит, бегло осматривая всё, разворачивается и обхватывает меня. Жмётся грудью, вибрации свои передавая, футболку на спине в комья сбивает, оттягивает, пятки от пола отрывает и опускает, справляясь с эмоциями.

– Как здорово, Паш, как красиво, булка в восторге будет! – сама едва не пищит, так крепко обнимает, что вдохнуть не могу даже на треть объёма лёгких, но как-то уже и не хочется.

Дышать, в смысле. Вполне себе готов прямо сейчас сдохнуть. Относительно счастливым. Относительно вчерашнего дня, когда заканчивал последние приготовления, не зная, чего от неё ждать, даже не пытаясь предугадать реакцию на свою выходку с похищением.

Неделя прошла продуктивно. Весь дизайнерский изврат – на помойку. Всё опасное, всё бьющееся, всё шатающееся – на помойку. Три клиринговые службы. Холодильник до отказа свежими продуктами. По шкафчикам – посуда, бакалея. Вместо одного стула на кухне – детский стульчик. Мебель, одежда, обувь, вещи первой необходимости, аптечка. Список Лилька ваяла и ни в чём себе не отказывала. Организовывать пространство тоже она помогала, пока Эмир лекции начитывал, а я продумывал игровую, на пороге которой мы и замерли.

– Булка, – фыркаю тихо, отогреваясь душой, руки на спину её пристраиваю, возвращая часть подаренного тепла.

– Она кушает больше меня… – с ужасом шепчет мне в грудь. – Больше меня, Паш…

– Да ты пигалица вообще, – бубню ворчливо, пальцами её рёбра пересчитываю. – И не поужинала.

– Это… нормально. Обычное дело, – отмахивается и отстраняется, задирая голову. – Прости, Паш. Я бы рассказала, клянусь, я не собиралась от тебя её прятать всю жизнь, ей о тебе рассказывала с самого рождения, о том, какой ты, фотографии показывала… просто… ты так отрекался от этого, так убеждал, что все поверили. И я… фух-х-х… – выдувает так мощно, что у меня внутренности на пол вываливаются в ожидании крайне неприятного откровения. – Я не знала, от кого беременна. От тебя или от Ларионова.

– Класс… – морщусь, моментально представив её в постели с другим. – Охуенно, Линда. Я даже не донор, я дополнительный донор. Аварийный, блядь!

Разворачиваюсь и сваливаю нахер, но она несётся следом, догоняя уже в спальне, за руку хватая и тараторя:

– Нет, нет, подожди, послушай…

– Наслушался, – огрызаюсь вполголоса.

Руку выдёргиваю и иду к кровати, надеясь упасть замертво. Но, я так и не сдох, а она уже решила, что скажет. Забирается на кровать и садится на меня верхом, для удобства задрав платье и придавив ладонями, чтоб не рыпался. Цепляет ещё и взглядом, фиксирует, приковывает, только после этого начав говорить:

– С Ларионовым предохранялась. Таблетки не пила, презервативы только, даже мысли не держала, когда с тобой ложилась. А когда забеременела, попёрли фантазии. А что, если? Шанс, хоть и минимальный, был. С чем бы я к тебе пришла?

– С признанием, что хотела от меня, а не от него, – режу безапелляционно.

– Как у тебя всё просто, – кривляется, надавливая ладонями мне на грудь. – Как просто всё, когда задним числом! У тебя загул по всем свободным девкам города, и тут я со своим «я беременна и вполне возможно от тебя»!

– Да не гулял я… – оправдываюсь вяло.

Прикольно, я уже оправдываюсь… вот что за девка… ведьма!!!

– Ну, с другой был, разница невелика… – бубнит в отместку.

Блядь, Лерка…

Совсем про неё забыл, а между тем, названивает она по несколько раз на дню. И я уже молчу про атаку мессенджеров. Похер, не до неё сейчас.

– Давай, продолжай, – язвлю, строя недовольную мину. – Прям чувствую, как через пару минут окажусь виноватым во всех твоих прегрешениях.

– Да не пытаюсь я на тебя вину свою переложить… – вздыхает устало и ложится на меня, запуская руку под футболку. Оглаживает, чертовка, мысли мои путая, выгоняя кровь из мозга, перенаправляя. – И понимаю, что не изменить уже ничего. Злись, наказывай, всё стерплю. Надюшу только люби…

– Блядь…

Вывернула-таки. Вспорола грудину, засунула руку по локоть, нашла ослабевшее от перегрузок сердце и сжимает, зараза такая, сжимает в кулачок со всей силы. Потом отпускает и поглаживает, лаской своей окутывает, нитями нежности пронизывает.

Хватаю за плечи, подтягиваю к лицу.

– Накажу, не сомневайся, – тяну зловеще.

Но… кого я пытаюсь обмануть? Она лежит на мне и прекрасно понимает, что по отношению к ней я способен лишь на одни пытки. Глазища аж засверкали! Засияла! Загорелась! Потекла?

Проверяю… ухмыляюсь… потекла, маленькая. Просто от близости. Просто от соприкосновения тел. Просто от намёка.

– Хер ли ты такая кайфуша, я не понял?! – возмущаюсь вполне искренне, и она потупляет взгляд, бормоча смущённо:

– Так ты же…

И целует. Целует, блядь! Казалось бы, что такого? Просто поцелуй. В губы, да, но такой нерешительный, такой осторожный… на выдохе, на моём судорожном вдохе. Но меня тотчас выносит. С головой накрывает волной сладкого дурмана и выносит в открытый океан необузданной страсти. Сопротивление бесполезно. Попытки удержать своё чувство взаперти бессмысленны. Прошибает до кончиков пальцев, в каждую мышцу простреливает, руки сами собой на её теле смыкаются. Погнали…

Отвечаю в том же духе. Мягко захватываю своими губами её нижнюю, как сам люблю, когда делает она, наслаждаюсь реакцией, томным выдохом, жаром её дыхания на своём лице.

– Пашка, как я скучала по тебе… – шепчет, пальцами по щеке моей водит, едва касается. – Какой же ты, Паш…

– Какой? – сиплю задушено, руки ходуном ходят, требует действа, настаивают на продолжении. Мозг в отрубе, даже не пытаюсь анализировать происходящее, моментом этим живу, упиваюсь этой близостью, словами её, нежностью, лаской.

– Лучший… – выдыхает, целует настойчивее. – Лучший, лучший, лучший… – добивает своим бормотанием, облизывает мои губы, парализует сладким ядом.

Толкаю свой язык навстречу её, углубляю. В несознанке уже, поражаясь сам на себя. Живот спазмами заходится, мышцы скручивает, сотрясает так, будто через меня ток пропустили, будто оголённые провода под напряжением прямо к сердцу приставили. Один поцелуй и я готов слить, не раздеваясь. Один. Грёбаный. Поцелуй. И всё, нет меня. Пропал парень. Вызываете поисковый отряд, но я буду прятаться.

Руки всё ещё на её спине, напряжены, но неподвижны. Не хочу форсировать, целовать её хочу, долго, страстно, чувственно, бесконечно… бесконечно!

– Пашенька, не могу больше, не могу… – отстраняется, молит.

– На пределе, – подтверждаю хрипло и приступаю к обещанному наказанию, молча пристраивая лапу на её голове и подталкивая вниз.

– У-у-у… – подвывает ведьмочка, покорно сползая по мне, – жестокий…

И ведь кайфует, зараза, кайфует сама! Взгляд шальной, слюну сглатывает, стягивая с меня спортивки вместе с трусами. Устраивается между ног, волосы на одну сторону перемахивает, чтобы обзор мне не закрывали, склоняется и так глубоко вдыхает мой запах, что почти слышу, как платье на груди трещит. Затягивается мной, блаженно прикрывая глаза и слабо улыбаясь. Кончить готов от одних только приготовлений, но стоически терплю.

Захватывает член одной рукой. Нежно, но крепко: ведьма моя никогда не осторожничает, с мужским достоинством обращается мастерски. На столько, что даже неизменно всплывающая в мозгу мысль, а на ком она, собственно, это мастерство нарабатывала, не отвлекает. С огнём в глазах наблюдает как наливается кровью головка, как багровеет, как набухает до предела. Слизывает каплю просочившегося возбуждения, смакует во рту и только после этого обхватывает изнывающую пульсирующую плоть губами, выбивая из меня громкий грудной стон.

– Что б тебя, ведьма… – хриплю, до скрежета зубы сжимаю, едва сдерживаюсь, чтобы не надавить ей на затылок, чтобы не затолкать член в горло на максимально возможную длину.

Молчит, занятая делом. Вылизывает уздечку, пока мелкой дрожью тело долбить не начинает, пока искры из глаз полумрак спальни не освещают. Ослабляет напор, языком головку обхаживает, по стволу проходится, рукой лишь придерживает, вся магия на кончике языка, вся магия в мягкости губ, в слиянии, в беззащитной позе, в безусловном повиновении.

Как же она прекрасна! Как дьявольски сексуальна! Блядь, за что мне это? Почему она такая покладистая? Почему не кричала на меня, не обзывала, почему на место не поставила? Почему молча терпела, пока отпустит?

Экстремальное удовольствие испытывает моё тело, колоссальным перегрузкам подвергаются мозги. Я ни черта уже не понимаю, я мыслю ощущениями, я плавлюсь от её прикосновений, я воспламеняюсь, я горю. Я снова горю… Не могу думать в этом пожарище, просто не в состоянии, к чёрту анализ, работаем на первобытных инстинктах.

– Разгоняйся, сладкая, разгоняйся, не могу больше… – срываюсь на уговоры, поглаживаю её по голове, немного приподнявшись. – Давай, маленькая, глубже бери, по максимуму. Рехнусь же, Линда, рехнусь окончательно!

Игриво облизывает самый кончик, ухмыляется, спускается ниже. Падаю обратно, ржу сдавленно, чувствуя её пальцы на мошонке. Играется, ведьма… сминает, оттягивает, вылизывает, до предела доводит, до рыка, до хруста в костяшках пальцев, сжатых в кулаки. Увлекается, увлекая за собой, отвлекая внимание, рассредоточивая, чтобы только наброситься внезапно, с жадностью, проскальзывая плотным кольцом губ по стволу, пока головку не сминает гортанью.

Скручивает мышцы, воздух громкий стон разрывает. В беспамятстве наматываю на руку её волосы, двигаю бёдрами, толкаюсь в неё жёстко, жёстче, чем хотел бы, но сопротивления не встречаю, дурея окончательно, зверея абсолютно. За собственным рыком едва слышу, как она давится, но остаётся покорной, не дёргается, даже не пытается отстраниться, принимает меня со всей моей грубостью, со всей беспощадностью, со всей первобытностью.

Отпускаю волосы, убираю руку, присмиряю демонов, даю возможность продолжить в своём темпе или отомстить, просто оставив меня догорать в своём пламени, выбор даю, и она его делает. На полную, до финиша, до судорог, до абсолютной темноты перед широко распахнутыми глазами, до, блядь, практически обморока.

– Иди ко мне, – даже отдышаться ей не даю, наверх тяну, на себя кладу, дрожащими руками обхватываю, в губы целую, чувствуя солоноватый привкус поверх её сладости, прикрывая глаза, успокаивая сердечный ритм, – красавица моя, как же охуенно с тобой… – бормочу в припадке, – сейчас и тебя разрядим, по полной, маленькая, досуха выжмем, сейчас, пару минут потерпи ещё… я… блядь, я ослеп, – выдаю это и начинаю сдавленно смеяться, боясь открыть глаза и увидеть всё ту же темноту вместо её лица.

Молчит. Не двигается. Кажется, будто даже не дышит.

Панической атакой мозги прошибает, резко распахиваю глаза и вижу её улыбку. Смотрит на меня и улыбается.

Сжимается всё. Всё лишнее покидает тело, весь мрак оставляет душу, вся горечь, все душащие мысли, все обиды, весь гнев, вся злость. Распирает чувство, затмевает разум, поглощает, окутывает.

Любить её хочу. Только любить, всю жизнь, до последнего вздоха. Чувствовать её дыхание на своей коже, засыпать и просыпаться вместе, быть опорой, быть не просто лучшим. Единственным.

Добьюсь. Чего бы мне это не стоило.

Все силы положу, все методы испробую, каждый шанс использую.

– Давай ещё одного? – выдаю неожиданно для обоих.

Просто вываливаю на неё весь шквал эмоций, всю свою любовь пытаюсь передать в одном вопросе, все самые сокровенные желания, все мечты, все надежды.

Мучительно долго жду ответа.

__________________

Всем большое спасибо!

Ну что, дорогие, посветлел Пашин образ? )) Эх, отмывать его ещё и отмывать, пока он продолжает косячить... Следующую главу снова на его качелях покачаемся)