Глава 15

Невозможно. Аномально. Иррационально. Факт.

© Павел Куманов

Замер у душевой, всеми силами пытаюсь осмыслить какого чёрта произошло, но, походу, отупел до критической отметки. Вынесло к херам от её стонов. Выключило, отрубило связь, оборвало контакты.

Сдох. Воскрес. И снова, сука, сдох.

Приняла меня, как будто бы. Как будто бы открылась, доверилась, дала карт-бланш, все козыри были на руках, бурлила кровь, горячими волнами приливая к паху. Накатывая, выжимая из разбухшего члена неконтролируемые соки предэякулята, пробивая разрядами в мошонку, сводя мышцы, заставляя орудовать пальцами быстрее и жёстче.

С неописуемым восторгом наблюдал, как меняется выражение её лица. Как поглощает всё её естество энергетическая буря, как ошеломительно прекрасна она была на пике страсти. Как завороженный следил за тем, как приоткрывается её ротик, захватывая сладкие пересохшие губы своими. Облизывая, компенсируя резкость движений пальцев раздирающей грудину нежностью.

Открылся. И закрылась она.

Позволила мне кончить на свою киску, легко высвободила руки из ремня и оттолкнула от себя, уперевшись ладонями в плечи. Не сильно, сил у неё не было, но отчаянное желание избавиться от моих душащих объятий читалось в её остекленевшем взгляде, полном слёз.

Бывало, конечно, что девки рыдали от этой херни. Прям рыдали, но сквозь смех истеричный, сквозь грудные стоны, с мечтательной улыбкой. А чтобы вот так… сползая безжизненной массой по кровати, нетвёрдой походкой следуя к двери, растворяясь в недрах квартиры.

Сейчас отмыться пытается. Вяло, но настырно скребёт себя мочалкой без геля, встав под сплошную стену тропического душа, сливающего кубометры воды на явно забитую каким-то дерьмом голову. Даже через запотевшее стекло вижу, как покраснела её кожа, а она всё никак не угомонится.

Мог бы, конечно, предположить, что ей было больно. Или что смутилась, излившись на кровать. Но ведь ей было кайфово! Стонала она! Стонала, блядь!

Топот маленьких ножек по коридору заставляет повернуть голову на звук и прикрыть дверь в ванную.

– Попалась! – выкрикиваю преувеличенно бодро, когда дочь появляется в проёме и кидаюсь в погоню, когда она от неожиданности с визгами начинает улепётывать.

Догоняю и принимаю на себя весь спектр родительских обязанностей, продолжая слышать шум воды.

Она появилась через час. Час, блядь!

Тенью прошла на кухню, поцеловала уплетающую макароны с сыром дочь в макушку и прошелестела, слегка повернув ко мне голову:

– Спасибо, что позаботился о ней.

Приведением следует к холодильнику и начинает методично выуживать продукты, явно планируя приготовить что-то посущественнее.

Не, ну похвально, конечно. Но я моментально прихожу в бешенство, в два широких шага настигая её и хватая за запястье. Дергаю на себя и шиплю гневно:

– Какого художника, Линда?

– Всё было великолепно, – отвечает, таращась мне в грудь и слабо шевеля своим ледяным дыханием редкую поросль. – Прокачал скилы, – короткий сухой смешок и едва заметная ухмылка.

– Да, прокачал! – выталкиваю с откровенным вызовом, свободной рукой задираю её голову, ухватив за подбородок, и она торопливо прикрывает веки, из-под которых сочится влага, сбивая ресницы в остроконечные треугольники.

Поджимает раздувшиеся губы в попытке унять дрожь и выглядит ну до того жалостливо, что внутренности сжимает, опоясывая змеиными клубками кишок.

– Линда… – шепчу с хрипотцой.

Мгновенно сбрасываю раздражение. Обнуляюсь. Наклоняюсь с поцелуем, но она отворачивается, резко мотая головой в сторону.

– Да какого муракуйя… – бормочу, закипая от её реакции за доли секунды.

– Мне надо готовить, – пытается чеканить скрипучим голоском. По мозгам долбит эта расстроенная скрипка!

– Сначала объясни, – упираюсь бараном, разворачиваю её голову, но она настырно держит глаза и рот закрытыми. – Тебе придётся, Линда. Я это так просто не оставлю. Объясни. В чём. Нахрен. Дело.

– Всё было великолепно, – повторяет самая упрямая женщина из всех, что я когда-либо знал.

Холодная, ознобом тело бьёт, вибрирует вся, передавая мне своё нездоровое состояние. Но это не физическая неприязнь, это что-то гораздо сокрушительнее.

Отпускаю запястье. Поднимаю руки к лицу, прикладываю горячие ладони к её щекам и нежно целую в губы, отдавая ей всю внутреннюю энергию, вкладывая в это соприкосновение всю теплоту, всю заботу, всякие надежды на то, что мы можем просто обсудить. Что можем решить что угодно одним лишь откровенным разговором.

– Ну же, маленькая… – подначиваю ласково.

Веду большим пальцем по её губам, ловлю крупный горох слёз языком, чувствуя не соль даже. Горечь.

– Всё было великолепно… – шепчет плаксиво, шмыгает носом, зажмуривается. – Это… это… ни с чем не сравнить. Ничего подобного не испытывала. Ни с кем. Никогда. Это… как будто смело всё, понимаешь? Заботы, переживания, обиды, всё-всё, одним махом, как будто и не было никогда… Это… пустота, – открывает глаза, часто моргает, прогоняя слёзы, вымучивает самую печальную улыбку в мире. – Пустота, Паш. Абсолютная. Но ты заполнил её до краёв. Тщеславием, надменностью… так кичился своей очередной победой, так упивался своим превосходством…

Натужно втягивает воздух и делает шаг назад, выскальзывая из моих рук. Вытирает слёзы и выталкивает решительно:

– Не важно. Мне надо готовить. Мы уедем после ужина.

Бездна разверзается под моими ногами. Тело ухает в пустоту, забыв прихватить остатки чёрной души. Натурально ноги подкашиваются, без преувеличения.

– Даже не мечтай, – рычу на пониженных, – забудь.

– Ищо-о-о-о, – тянет дочь, размахивая вилкой.

– Сейчас… – бормочу на автомате.

– Достаточно, милая, – перечит Линда, – через пару часов ужин.

– Узин! – несказанно радуется Надя, подливая масла в огонь и разметая по ветру все мои потуги быть примерным отцом.

Выхожу из себя, вытаскиваю дочь из стульчика, отношу в гостиную, ставя у низкого столика, выдаю карандаши, альбом и, остервенело печатая шаг, возвращаюсь на кухню.

– Ты никуда не уедешь! – на тон повышаю голос, и она разворачивается от стола с ножом, крепко сжимая его в руке.

– Уеду, Паш! – с ходу прилетает ответка.

– Не уедешь, сказал! – рявкаю во всю мощь лёгких, не совладав с собой.

Линда испуганно вздрагивает, роняя своё орудие, а я словно в замедленной съёмке наблюдаю как острие мчит вниз, прямо к её беззащитной голой ступне. Бросаюсь к ней, она реактивно отлетает назад. Нож с грохотом падает на пол, лишь кончиком задев большой палец, из которого тут же начинает сочиться кровь.

– Ай… – слабо морщится, поджимая пальчики, а я шумно выдыхаю всю злобу, делая осторожный шаг навстречу и приседая перед ней.

– Ты реально думаешь, что я намерено могу тебе вред причинить? – интересуюсь в пустоту, приподнимая её ногу, чтобы рассмотреть порез.

– По твоей милости меня трижды чуть не убили, – припоминает былые деньки и тянется рукой к своей шее, где на всю жизнь остался тонкий белый шрам как напоминание о моей беспробудной тупости.

– Ну так не я же, – фыркаю несколько нервно. – И не убили бы, я страховал. И это в прошлом. И работа другая, и жизнь в целом.

– Уверен? – спрашивает так тихо, что кажется, будто оглох резко. – Две недели назад ты болтался под потолком гаража, на тебя бросалась бешеная псина, а я размахивала пушкой.

Замираю, серьёзно обдумывая её слова.

Беру тайм-аут, ухожу, по пути проверив как там дочь, возвращаюсь с объёмной аптечкой, из которой нужен, по сути, один только пластырь, но с этим саквояжем, собранным самим Эмиром, я выгляжу круче.

– Ты права, – выдаю результат умозаключений, – род деятельности надо менять. Подумаю над этим.

– Серьёзно?.. – лопочет оторопело.

– Конечно, – удивляюсь, вновь устраиваясь в её ногах. Гоню мысль, что чувствую себя в этой позиции наилучшим образом. – Никогда не хотел, чтобы ты влилась в толпу дегенератов, никогда особенно не хотел заниматься ничем подобным сам, и у нас ребёнок. На самом деле даже хорошо, что срулила. Теперь у меня достаточно бабок и связей, да и руки развязаны. Что-нибудь придумаю. Что-нибудь безопасное. Даже заказов новых брать не буду. Максимум – мудрый совет по телефону.

– Серьёзно, Паш?.. Серьёзно? – её голос начинает звенеть, а моё сердце биться чаще. – Ты… я так рада! Я всё думала, думала… я так рада! Очень!

Задираю голову, пытаясь поймать её искрящийся взгляд, но она тут же отводит его, уставившись в кухонный гарнитур.

– Но ты уедешь? – кривлюсь недовольно.

– Я… да. На твои отношения с Надей это не повлияет, я всё сделаю для этого, обещаю.

– Из-за того, что вырвалось из меня в процессе или до? – через силу вымучиваю уточнение, опустив голову и протирая крошечную ранку спиртовой салфеткой.

– В процессе, Паш, я объяснила… во всяком случае, попыталась.

– Это чушь, Линда, – выдуваю ей на ногу, – просто бредятина. Ясен… – затыкаюсь, оборачиваюсь, проверяя, нет ли поблизости Нади, и продолжаю: – Ясен хуй я обрадовался. До сих пор в ушах твои стоны фоном, в гробу закрытом их слышать буду. Музыка! Отвечаю! Я пиздец как собой горжусь и хер ты увидишь на моём лице обратное.

Встаю, расправляю плечи и напираю на неё грудью.

– Если б додумался, положил бы диктофон на тумбочку, – добавляю чрезвычайно едко.

Линда возмущённо приоткрывает ротик, тут же его захлопывает и упирает руки в бока, горделиво вскидывая подбородок.

– Стонов захотел, значит? – сокращает дистанцию, борзо сталкиваясь своим телом с моим.

– Ну, захотел, – хмыкаю с вызовом.

Хватает меня за шею, утягивая вниз, и угрожающи шипит на ухо:

– Будут тебе стоны.

Отпускает, довольно ощутимо отталкивает от себя обеими руками, поднимает нож и возвращается к приготовлению ужина.

Стою истуканом, смотрю на её плавные размеренные движения, и не могу отделаться от мысли, что сам себе выкопал могилу. Сам прилягу в уютный с виду, но ужасно тесный по факту гробик (а я точно знаю о чём говорю, доводилось), сам вручу ей гвозди и молоток, сам сложу руки на груди и прикрою глаза в ожидании триумфального погребения.

– Что там дочь делает? – вопрос невзначай, не оборачиваясь.

И тут уела!

– Не против, если я открою игровую? – слегка заискиваю, касаясь её локтя пальцами.

– За, – теплеет душой, разворачивается и, бросая на стол нож, кидается на шею, шумно целуя в губы. – М-м-м… – тянет томно, пробирая до мурашек. – Вкусненький…

Мне пиздец.

Железобетонный факт, неоспоримый.

Её роскошная упругая задница в моих руках, поймал в прыжке, но как скрюченными вожделением пальцами не сминай, как вставшим от одной лишь провокации членом не упирайся в промежность, осознанием, что после ужина она всё равно уедет, прошибает в позвоночник, сковывая, нахер, всё.

– Что, если позвать на ужин Эмирчика с его бандой? – без промедлений выдаю вспыхнувшую в мозгу гениальную идею.

Лишь оттягиваю неизбежное, но не использовать шанс было бы невероятно тупо.

– И маму, – поддерживает охотно и озорно хихикает: – Кто-то же должен присмотреть за детьми…

Целуемся. Быстро, но так жадно сталкиваясь языками, что готов завалить её прямо на столе. От дыхания её горячего кожа буквально плавится, но стонами больше не балует. Дозирует. Выжидает.

Перевернёт моё сознание к херам.

Перевернёт же… блядь…

– Паш, ещё чуть-чуть и я тебя оседлаю, клянусь… – бормочет мне в рот. – Отпусти, маньяк ты сексуальный, дай передышку…

– Хорошо, – хриплю, разжимая руки.

Сползает по мне, утыкаясь лбом в грудь. Жаром обдаёт, впивается ногтями в спину, отпуская часть напряжения, отступает, упираясь поясницей в кухонный гарнитур.

– Ну и как я в таком виде к дочери? – бубню недовольно, заталкивая нагло вырвавшуюся из-под резинок головку члена обратно в трусы.

– Не моя проблема… – поёт надменно и отворачивается, дрожащей рукой хватаясь за нож, но тут же пристраивая его обратно и упираясь в столешницу для баланса.

– Ну-ну… – хмыкаю ехидно и не ухожу, не оставив след своей пятерни на её сочной попке.

И да, с жутко самодовольным ебалом.

План был прост. Лилька – трещотка, когда в кругу близких. Не виделись они почти три года. Плюс вино. Сто процентов вечер затянется, детей будет пора укладывать спать, уезжать уже не с руки не только гостям, но и Линде. И впереди будет целая ночь… ещё целая ночь, чтобы убедить её в том, что остаться – единственно верный путь. Единственно правильный.

Вызываю мать, по ощущениям, как демона из преисподней.

Решаю не лишать Линду удовольствия видеть искреннюю радость дочери от первого впечатления лицезрения тонны новых игрушек, устраиваюсь с малышкой в гостиной, и сорок минут старательно вывожу каракули на бумаге в попытке изобразить зверей. Получается скорее внутреннее мракобесие, но Надя довольна, а минуты летят так, что опомниться не успеваю. Попутно с шумом втягиваю носом чарующие ароматы, доносящееся с кухни, с неимоверным кайфом ловлю грохот посуды из-за явной спешки, заказываю камеры у самого, чтоб ему, проверенного поставщика, которые намерен повесить во всех комнатах, чтобы Линда могла спокойно заниматься своими делами и не париться о том, что вытворяет мелкая оторва, но смогла среагировать, если лимит шкодства превысит все допустимые нормы.

Встречать родительницу выхожу на внутреннем подъеме. Пропускаю вперёд Линду, ураганом выскочившую из кухни с тёркой в руке для приветствия, дожидаюсь своей очереди, целую мать в щеку, сгорбившись, да так и остаюсь стоять, опустив плечи под её тяжёлым взглядом.

Я взрослый мужик. Чертовски сильный, неимоверно выносливый и далеко не тупой. Но есть в мире теперь уже три женщины, способные видеть мою душу через суровую внешнюю оболочку. Способные вытянуть её, ловко поддев одним лишь пальчиком, встряхнуть, рассмотреть на просвет, разгладить, где требуется, где хочется – проколупать не предусмотренное отверстие и вернуть на прежнее место.

– У Линды опухшие глазки, – отчитывает, даже не разувшись.

– Ма, я стараюсь… – лет десять мне сейчас от силы, не больше.

– Плохо стараешься, Паша. Плохо.

Садись, кол. Или на кол. Да, так, пожалуй, будет точнее.

– Надя, бабушка приехала! – шумлю через плечо.

Матушка победно ухмыляется и присаживается принимать в объятия несущийся на всех парах сгусток светящегося счастья, я же торопливо сваливаю в спасительную безопасность кухни.

– Помой помидоры и зелень, высуши бумажным полотенцем, потри морковь, нарежь кольцами баклажаны, положи в большую миску и посоли, порежь одну луковицу помельче и ещё одну тонкими кольцами, – щедро насыпает обязанностей до одури проницательная ведьма, едва я переступаю порог.

– А ты что будешь делать? – кривляюсь, покорно следуя к раковине.

– Любоваться… – мурлычет, подходя и обнимая со спины.

Ведёт.

Мокрыми руками толкаю её ладони по торсу вверх, чтобы ощутила с какой бешеной скоростью молотит моё сердце. Вместо ответа она жмётся ко мне своей умопомрачительной грудью, передавая ответные частые удары в спину.

В унисон. Сбиваясь в трескучие клубки электричества внутри меня. Расходясь разрядами в каждый мускул, проникая в каждую клеточку тела, окончательно сводя с ума.

Почему она такая ласковая? Куда делась вся её безрассудная дерзость? Почему так пьянит эта новая она? Как можно вдруг полюбить сильнее, чем когда-либо?

Невозможно.

Аномально.

Иррационально.

Факт.

И за секунду до того, как я горю от желания обрушить на неё те самые слова, она отступает, перемещаясь к столешнице.

В окутавшем мозг разочаровании примесь облегчения.

Зелень мне в руки… мою, хули делать?

Через час квартира наполняется дурманящими ароматами и визгами Лильки.

Выхожу в коридор чтобы зафиксировать в памяти трогательное объятие двух подруг, но чуть только их груди хлёстко сталкиваются, в голову пробираются похотливые мыслишки. Сую руки в карманы, ненавязчиво оттягивая спортивки подальше от привставшего хера, краем глаза отмечаю, что Эмирчик делает Марком крен в сторону и встаёт вполоборота, обоюдно обходимся коротким приветственным кивком вместо привычного рукопожатия и отводим взгляды.

Вечер и в самом деле будет долгим.