Глава 19

Не могу больше отпускать, просто не могу.

© Павел Куманов

Это, вне всяких сомнений, самая омерзительная пытка, которую мне довелось пережить.

Собака, грызущая лодыжки? Херня.

Разряды тока через оголённые провода? Щекотка, давай ещё.

Ледяная вода на лицо через натянутую ткань? Поздоровался с отцом.

Побои, ранения, выбитые зубы, всё это уже как-то обыденно, что ли. Заживает долго, но психически не мотает абсолютно.

Но это… ебанутая девка с примотанным к руке самозарядным пистолетом (не абы как примотанным, скотчем, качественно так, со всей ответственностью, сука, к вопросу подошла!), заставляющая трахать её или она вышибет себе мозги, определённо, блядь, ТОП-1.

И я бы просто ушёл, если бы не знал на тот момент точно, что она подсела на синтетическую дрянь, которую толкают с тачки на её районе и возле клуба. Что ей нужна серьёзная медицинская помощь, а не наказание. Жалко мне её, блядь, стало. Просто по-человечески жалко, ведь был с ней, как ни крути, был в её жизни, она в моей была, она спасала долгое время от абсолютного падения, она глушила одиночество. И она бы выстрелила.

А я трахал. Проклинал себя за это, но трахал, просто не видел другого выхода, просто не хотел, чтобы она на моих глазах вышибла себе мозги, просто ждал момента, когда её тело охватит подступающая эйфория, чтобы перехватить руку с пальцем на спусковом крючке, чтобы сдёрнуть со своего члена.

– Сука!!! – ору ей в спину, заламывая руку и, придерживая указательный палец, пытаюсь размотать долбанный скотч, бесполезно шаря рукой по идеально гладкой поверхности. – Дура, мать твою! Дура! Чего тебе не хватало?! Чего, блядь?!

Рыдает, овца безмозглая. Вырывается, палец пытается на курок вернуть, рукой дёргает, причиняя самой себе боль, извивается змеёй с таким рвением, что приходится её обеими коленками к полу придавить. Перебор, наверное, но со спущенными брюками особо не разгуляешься.

Слышу шаги, поворачиваю голову и лицезрю охуевшие лица Мота и Арсения.

– Хули вылупились! – ору уже на них. – Нож дайте! Намотала, блядь, рулон целый… идиотка!

– Пиздец… – выпадает в осадок Сафронов.

Матвей, слава яйцам, соображает получше, падая рядом и помогая отделить от буйнопомешанной ствол.

С отвращением поправляю её бельё, одёргиваю подол и поднимаю с пола, швыряя на диван.

Натягиваю трусы, застёгиваю брюки, вытираю потный лоб, наконец-то выдыхая.

– Ты ляжешь в клинику, – рычу на Лерку, нависнув над ней. Пытаюсь не повышать голос, но, конечно же, срываюсь: – Поняла меня?! Без разговоров! Сука! – последнее рявкаю во всю мощь лёгких, с остервенением пиная столик.

– А где жена моя?.. – Матвей оглядывается, привычным движением засовывая пистолет под ремень за спиной и комкая в руке липкий шар моего унижения и отвращения к себе.

– Я ебу?! – огрызаюсь, всё ещё на нерве.

– Судя по тому, что мы видели – да, – отбивает атаку откровенной издёвкой.

– Блядь… – растираю лицо, мало-мальски прихожу в себя, пытаюсь быть миролюбивым: – Трясёт, нахер, всего. Извини, брат.

– Да лан… – отмахивается и как-то уж очень странно на меня смотрит.

– Что? – выдуваю недовольно.

– Я… кхм… я правильно понял…

– Эта ебанашка его изнасиловала, – подсказывает Арсений. – И это пиздец, я вам скажу. Натурально, сука, пиздец. Слов других у меня просто нет.

– Так, давайте-ка вы завалите оба, и чтобы я больше ни слова о том, что тут случилось не слышал, – хриплю, пытаясь не вдумываться в сказанное. – Никогда, блядь. Никому. Это ясно?

– Как день.

– Отчётливо.

– Отлично, – выдыхаю и выдёргиваю Лерку с дивана, схватив за локоть. – Мот, будь другом, выясни, у кого она пушку взяла.

– Без проблем, – ободряюще хлопает меня по плечу, но, по-честному, лучше бы не трогал. Никто. Хотя бы, в ближайшие пару часов.

Пристёгиваю Лерку наручниками к дверной ручке, усадив на заднее сиденье подальше от себя. Везу в частную клинику, с которой заключил договор ещё днём. Мать её умерла, других родственников нет, я прикинулся женихом, бабок отвалил немало, приняли. Сдал на руки санитарам, втопил домой, начав раздеваться ещё в лифте. К двери подошёл уже без рубашки.

Шарю по карманам и понимаю, что ключи от квартиры благополучно проёбаны. Скорее всего, буквально, то есть, остались где-то в клубе. В тачке отмычки лежат, но, во-первых, чтобы вскрыть этот замок мне нужен скорее Чекалин, во-вторых, и у него уйдёт минут двадцать, плюс столько же на дорогу, в-третьих, я и так уже в помоях, почему бы не изваляться ещё хлеще?

Тайник у меня в подъезде. В мусоропроводе.

Через пару минут уже захожу.

Штаны скинул в прихожей. Трусы сжёг бы сразу, но желание отмыться затмило все прочие.

С остервенением скрёб себя мочалкой, невольно вспоминая Линду, разрушаясь от её образа в голове ещё сильнее.

Бред какой-то… так не бывает. Не бывает! Я, сука, взрослый мужик! Сильный! Я пиздец какой сильный, без преувеличения, без бравады! Как так то, блядь… Я ведь трахал её десятки раз, почему в голове такой бардак? Что за идиотские мысли? Откуда это сопливое «использованный» на повторе? Почему эта грязь не смывается?!

Забыть. Просто забыть.

Омерзительно... Сама ситуация в принципе полнейший треш, но ощущение, что изменил любимой, вообще все границы переходит. И это с ума сводит дополнительно, это убивает морально, уничтожает! Она никогда не узнает. Никогда!

Захожу в випку, прокручивая все возможные варианты развития событий. Так я думал. Наивный, блядь.

Вижу Лерку, замершую у выхода на балкон, плавно покачивающей бёдрами в такт музыке. Закрываю дверь, прохожу.

– Привет, – первое, что говорю, подходя ближе.

– Ты мне веришь? – спрашивает взволнованно.

Разворачивается и я вижу её руку, перемотанную скотчем. Вижу, что держит палец на спусковом крючке. Вижу направленный снизу вверх пистолет, вжимающийся в челюсть.

Делаю шаг назад, предчувствуя катастрофу.

– Веришь, Паш?! – вторит с вызовом, подкидывая подбородок стволом.

– Конечно! – заявляю убеждённо, без размышлений иду на переговоры. – Девочка, да?

– Да… – тянет с блаженной улыбкой, кладёт вторую руку на впавший живот, натирая.

Пользуюсь моментом, делаю шаг навстречу, но она явно чем-то накачана: отпрыгивает в сторону и верещит.

– Не подходи!!!

– Хорошо, как скажешь, – улыбаюсь, голос спокойный, уверенный. – Когда УЗИ? Хочу посмотреть на неё.

– Да хоть завтра! – хохочет и кружится по комнате. – Хоть завтра! Хоть завтра, любимый!

– На учёт уже встала? Анализы там, обследования, не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось… – продолжаю заговаривать ей зубы, всё ещё надеясь отделаться нелепым спектаклем.

– Я всё проверила! Она здорова! Здорова!

– Супер, но я бы сам убедился…

– Не веришь мне?! Как ты смеешь! Ты! ТЫ!

– Да я верю, Лер, конечно, верю… – снова натягиваю улыбку, тяну к ней руки: – Иди ко мне, а? Обнять хочу.

– Любишь меня?

– Конечно, Лер, спрашиваешь… ну? Иди же…

– Любишь – так люби! – выдаёт насмешливо.

Приказывает сесть на диван.

Приказывает спустить брюки.

Приказывает снять трусы.

Садится в ногах и тупым механическим трением поднимает член в более-менее пригодное для секса состояние. Грёбаная физиология! Нихера не могу с этим сделать! Вообще!

– Прекратишь – спущу курок, – добивает, погладив его пальцем.

Разворачивается спиной, подаваясь вперёд ровно на столько, чтобы я не мог дотянуться до её руки, не пошевелившись и не выдав себя.

Всегда думал, что сексуальное насилие возможно только над женщинами. Чисто физически. Как глубоко я заблуждался… по самые, сука, яйца.

Всегда считал, что секс, даже самый паршивый, всё же плюс. Ну, тоже чисто физически. Что теперь? В точку. Заблуждение.

Я взрослый мужик. Самодостаточный. Сильный. Опасный, чёрт возьми! Я… сука, я голыми руками стольких на тот свет отправил, что ещё на первом году службы по контракту считать перестал. Я даже первого уже не помню… как… когда… зачем… Но я, как не прискорбно это осознавать, буквально раздавлен морально.

– Так не бывает… – нервно ржу над своим отражением, над пустым взглядом, над бледным лицом.

Я даже осмыслить это состояние не пытаюсь. Не хочу окрашивать его ни в какие эмоции, не хочу давать определения, не хочу ни с кем обсуждать, не хочу, сука, вспоминать.

Иду в комнату Линды. Падаю лицом в её подушку, заполняю лёгкие её запахом, притупляя внутреннее отвращение, подменяя картинки в голове очертаниями её изящных плавных форм, заглушая все голоса в голове её пением.

Сирена моя… моя нежная девочка на повторе затягивает мелодичную колыбельную, помогая наконец-то провалиться в небытие.

Утром запрещаю себе думать о случившемся. Просто блокирую в памяти все воспоминания, складывая их к тому ужасу, что происходил в горячих точках. Просто отправляю в ссылку. Без шанса на помилование. Безвозвратно.

Моюсь, тщательно бреюсь, готовлю себе полноценный питательный завтрак и еду к своим любимым женщинам всех возрастов. Они – то, что мне нужно. Они – лекарство от всех болезней. Они – моя жизнь.

Дверь открываю с ключа. Зачем звонить? Домой же захожу.

Захожу и первое, что вижу – мужские ботинки. Козырные такие, явно не дешёвые, явно не сантехника из жилищника. Чистенькие. Новенькие. Брендовая эмблема на стельке ещё не стёрлась.

Слышу гудение своей малышки из кухни. Лопочет что-то, объясняет, рассказывает, в основном прилагательными и междометиями, очень эмоционально.

Слышу голос Линды, принимающей непосредственное участие в разговоре.

Слышу приглушённый мужской смех.

Вижу, как побледнела мать, вышедшая в домашнем платье из одной из комнат.

– Ты… – шелестит одними губами.

Не привычное «Пашенька», не «сына», не «Паша», не угрожающее «Павел!» даже. Ты.

Игнорирую, прямо в обуви иду к кухне.

Линда одета в шорты и футболку и только это спасло уёбка Солнцева от полёта вниз головой через закрытое окно.

У обоих мокрые после душа волосы.

У обоих слегка насмешливые выражения лиц.

– Привет, – бросает Линда небрежно и отворачивается, продолжая стирать с дочери кашу.

– Папа! – радуется моё счастье, и я заставляю себя сосредоточить всё своё внимание именно на ней.

– Привет, Кнопка, – улыбаюсь, подхожу, целую в голову. Дрожащими пальцами касаюсь её ручки. Просто, потому что необходимо ощутить тепло. Любовь. Искренность. Честность. Эмоциональную отдачу. – Ты покушала? Гулять пойдём?

– Гуять! – тоненько повизгивает от восторга, ножками сучит. – Подём! Гуять! Копать!

– И копать будем, и на качелях качаться, всё, что захочешь… – обещаю на столько ласково, на сколько могу. – Собери. Жду на улице, – бросаю Линде сухо, в приказном тоне.

Присутствие Нади совершенно магическим образом влияет на мой рассудок. Не могу позволить себе буйство, не могу проявить агрессию, не могу на её глазах свернуть человеку шею, хотя, вне всяких сомнений, сделал бы это с превеликим удовольствием.

Раскатать его хочу. Размазать. Расщепить на ебаные атомы. Разорвать на части и скормить бешеной псине его полоумного братца.

Или по-старинке. Одно мимолётное отработанное движение рук и через три секунды ублюдок уже бездыханным вылетает в окно. Снова и снова представляю как его тело встречается с асфальтом, как хрустят и ломаются его кости, как с треском спелого арбуза разбивается о твёрдую поверхность голова.

Снова и снова пытаюсь осознать, почему она так поступила… ведь хорошо же было. Ей, нам, всем вместе. Неужели из-за одного нелепого столкновения в ресторане, из-за одного неуместного визита? Вот так просто вылезти поутру из моей постели и тем же вечером прыгнуть к другому… после всего, что я ей сказал, после всех откровений, после всех обещаний.

Знал ведь, что случится нечто подобное. Знал, что глупо надеяться. На хера открылся? На хера унижался? На хера старался?

Выходят через полчаса. Все вместе. Втроём.

– Я позвоню, – Солнцев улыбается, притягивает её к себе за спину, целует в губы.

– Конечно, – шелестит ведьма.

– До встречи, Солнце! – прощается с моей дочерью, наклонившись.

С МОЕЙ ДОЧЕРЬЮ!

Подскакиваю с лавки, сжимая кулаки, раздувая ноздри, из последних сил сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него. Но сталкиваемся лишь взглядами, прожигая внутренности друг друга обоюдной ненавистью.

– Папа! Копать! – поглощает всю мою свирепую ярость дочь, вырывая свою ручку из маминой и торопясь ко мне.

– Само собой, я же обещал, – хмыкаю, подхватывая её на руки. На площадку следую, подальше от своего безумия. – Замок будем строить?

– Неть!

– Куличи лепить?

– Неть!

– Ямы копать?

– Неть!

– Что тогда? – сдаюсь, опуская в песочницу.

– Ватета… – старательно загребает песок ладошкой и поднимает пригоршню, пуская песчинки по ветру.

– Солнце, так нельзя! – влезает Линда, проводив наконец своего хахаля.

– Не называй её так, – рычу тихо. – При мне. Никогда.

– Буду называть свою дочь так, как захочу, – дерзит, сверкая глазами. – Не нравится – проваливай.

Вываливает из сумки игрушки, присаживаясь и совком демонстративно наваливая песка на мои ботинки.

Я, конечно, всё понимаю, но с хера ли в ней столько агрессии? Да, выходка детская, никакого урона, если не брать в расчёт пыльные туфли, не причиняет, но с её стороны – это ахереть какой вызов. И это выстёгивает неимоверно! Она трахалась на квартире моей матери с другим, и она же меня закапывает!

– Достала телефон и при мне отправила заявление на отцовство, – проговариваю почти по слогам.

Вибрирует всё внутри. Ходуном ходит, каждый мускул дрожит, каждый нерв трескотнёй мозги разрывает, все эмоции шатает, весь чёртов баланс, найденный с неимоверным трудом, безо всякого ритма раскачивает.

Злобно хмыкает себе под нос и продолжает заниматься ровно тем же.

– Оглохла? – шиплю, чувствую, что начинаю терять контроль, нервным движением ноги стряхивая песок.

– Дома он, Паш, – ухмыляется, вскидывая подбородок. – Сгоняешь? Покажи нам, на что готов пойти, чтобы стать папочкой.

Отшатываюсь.

Всматриваюсь в её лицо, пытаюсь собрать какой-то пёстрый пазл, но вся хитрость в том, что явно не хватает большей части деталей.

Солнцев ей что-то напел? Бред вроде, что он может такого сказать?

Арсений? Матвей? Тоже вряд ли, слово дали, рта не откроют.

– Ок, – выдаю сухо и просто иду к подъезду, дав своим запёкшимся тотальными перегрузками мозгам хоть немного остыть.

Поднимаюсь, прохожу в квартиру, слышу рыдания матери из комнаты, разрывающие сердце в клочья. Остыть? Да как же! Что тут, нахрен, происходит?!

Разуваюсь, иду на всхлипы.

– Ма… – зову странным образом севшим голосом.

– Уйди, Паша! – выкрикивает жалостливо. – Уйди! Не могу тебя видеть! Люблю всем сердцем, но просто не могу!

– Ма… – бормочу оторопело и нетвёрдой походкой подхожу ближе, падая на пол рядом с диваном, на котором она сидит. – Ма, в чём дело?

– Уйди, родной, уйди, пока не наговорила тебе того, о чём буду всю оставшуюся жизнь жалеть! Ты… ты… как ты мог! – не вопрос даже, утверждение. Я совершенно точно смог что-то такое, что не вписывается ни в какие рамки. – Я же… я поверила тебе, Линда поверила… немыслимо… мне так стыдно! Так стыдно за тебя! Никогда не было так стыдно! Уходи, прошу, умоляю, уходи!

– Мам! – хриплю уже, руку к ней тяну, сжалось всё внутри, ни черта не соображаю, ничего не вижу, кроме её горя, причиной которого, вне всяких сомнений, являюсь.

– Уходи!!! – выкрикивает, впервые за долгое время посмотрев мне в глаза.

С болью, с обидой, с пожирающей душу печалью, в слезах вся.

Понимаю, что бесполезно и дальше что-то спрашивать. Что не скажет ничего больше, одни обвинения в её взгляде читаются, не способна сейчас ни на что другое, не может, на взводе, в переживаниях, в горе. В горе!

Выхожу, сажусь на лавку, наблюдая за дочерью, всё так же копающейся в песочнице, пытаясь свести концы с концами.

Единственное, что изменилось меньше, чем за сутки – появился Солнцев.

Достаю мобильный и отправляю номер его тачки Панфилову, наплевав на то, что, вообще-то, люто его ненавижу. Именно он был первой любовью Линды, именно он первым раздавил её сердце, причинив столько боли, что она несколько месяцев даже не улыбалась. Не до гордости. Он – первоклассный частный детектив со связями в прокуратуре, следственном комитете и ещё чёрт знает где.

Даю ему пару минут, набираю.

– Неожиданно, – хмыкает в трубку, но, скорее удивлённо, чем насмешливо. И это вселяет определённые надежды.

– Нужна помощь, – думал, буду выдавливать через силу, но призыв даётся неимоверно легко.

– Без проблем, – отвечает серьёзно. – Информация по делу о дилерах у клуба?

– Нет, личное, – морщусь, сообразив, что Арсений обратился к нему же.

– Слушаю.

Не язвит, не острит, в голосе немалая доля тревоги.

Блядь. Он что, мой друг? Забавно, однако.

– Выясни всё о перемещениях этой тачки у нас. Въехал не раньше двадцать первого, по шоссе с юго-запада.

– Уф… – выдувает через губы, вибрируя в динамик.

– Уверен, он топил так, что собрал все камеры.

– Это лучше. С точки зрения меня, – хмыкает уже довольнее. – Инфа по мере поступления?

– Если не затруднит, – вот это уже откровенно выдавливаю.

Слышу смешок, понимаю, что отключился. Не. Нихера не друг.

Начхать. Я должен знать, что произошло.

Единственная причина, по которой Линда может вести себя подобным образом – она узнала о записке. Вероятно, Солнцев следил за ней. В то же время, когда возле моего дома околачивалась Лерка. Не удивлюсь даже, если это послание она оставила по его указке: всегда легко велась на сладкие речи и мнимое желание помочь. Но, прежде чем пытаться что-то объяснить, нужны доказательства, иначе это будет лишь моё слово против его. И дело тут даже не в Лерке, результаты анализов будут готовы до обеда, опровергнут беременность, подтвердят наличие наркотиков, никаких проблем. Не-ет… тут, сука, весь вопрос именно в самом Солнцеве. Хочу уничтожить его в её глазах. Хочу, чтобы смотрела на него с тем же холодом, с которым сейчас смотрит на меня. Чтобы никогда больше не позволила ему к себе прикоснуться.

Возвращаюсь на детскую площадку, стараясь не выглядеть батиной шапкой из ондатры с антресоли, изрядно потасканной и побитой молью.

– Где же телефончик, Паша? – злобно потешается Линда. – Неужто передумал? Иди тогда, чего встал? Солнце мне загораживаешь! А я, знаешь ли, его люблю!

Хватаю её за плечи, поднимая и встряхивая. Зубы сцепил, но нет ни ответной обиды на её явно двусмысленные выпады, ни раздражения, ни, тем более, злости. Сам до конца не понимаю конечной цели, наверное, в тот момент просто хочу прекратить эту пытку. Хочу только перестать бесконечно представлять её в объятиях другого.

– Что такое, Паш? – дрожит в моих руках, губы надувшиеся поджимает, но продолжает генерировать яд, литрами выливая на мою голову. – Имеешь что-то против солнца? У тебя к нему какие-то личные претензии?

– Нет, не передумал, – отвечаю спокойно на единственно важный вопрос. – Я люблю свою дочь, – отворачивается, роняя слёзы и стоически делая вид, что их нет. – И тебя, – добавляю абсолютно не запланировано.

Опускаю ногами на песок.

Не отпускаю.

Не могу больше отпускать, просто не могу, потеряю, если сделаю это, ускользает же, точно потеряю! Нужно изолировать её. Нужно изолировать её от него.

В напряжённых усиленной работой извилинах тут же рождается план.

Разжимаю руки, чтобы немедленно приступить к реализации.