Глава 20

Боюсь снова оказаться в его объятиях, боюсь потерять контроль, боюсь, что всю жизнь проведу рядом с мужчиной, для которого лишь одна из многих. Боюсь, что не проведу…

© Линда Силина

Сижу в песочнице, украдкой растираю по лицу слёзы и молю только о том, чтобы не передать эмпатичной Надюше ни крохи той неразберихи, что творится в моей голове. Чтобы не коснулась её ни одна из прожигающих сердце эмоций, чтобы не вырвался из меня ни один всхлип.

Каков мерзавец!

Нет, я, конечно, понимаю, что он мог просто не быть в курсе, что я застукала его с другой, хотя и это сомнительно, Арсений и Матвей рано или поздно присоединились бы к его тематической вечеринке и рассказали, что я была в клубе, но сам-то он знает. Сам то в курсе, что другую трахал! Да по одному тому, как «тепло» его встретили дома, мог бы догадаться, не дебил же, в самом-то деле!

И упорно продолжает гнуть свою линию. Любит он меня, видите ли.

Любит!

ЛЮБИТ!

Это что, норма такая? Или просто любит он всех своих девок? Мудак! Беспринципный мудак с каменным сердцем!

– Твой телефон, – как обычно подкрадывается к беззащитной жертве со спины. Как обычно вздрагиваю. Нет, не так… я, блин, дёргаюсь так, будто через меня двести двадцать пропустили! Задница соскакивает с тонкого бортика песочницы, и я заваливаюсь спиной на его ноги, задирая голову и прожигая его свирепым взглядом загнанной лани. – Извини, не хотел напугать.

Не за то ты извиняешься!

– Ты ещё тут? – брезгливо вздёргиваю верхнюю губу, выхватываю из его руки мобильный, ловлю баланс, здорово напоминая самой себе букашку, пытающуюся перевернуться с крыльев на лапки. И без того непросто совладать с собой, когда всё тело стегает букетом из самых крайних эмоций, так этот стервец ещё и полшажка назад делает, лишая меня всяческой опоры. – Прекрати сейчас же! – шиплю злобно и заваливаюсь на бок.

– Извини, – подаёт руку помощи, и я вижу, как мелко дрожат его пальцы. И… вдруг совершенно неожиданно начинаю хохотать. Зло, истерично и крайне ненатурально.

Поднимаюсь, разумеется, сама.

Вытираю с лица воду, задираю голову, с широкой улыбкой задаю вопрос, на который и без того знаю ответ:

– Так за что ты извиняешься? – и добавляю язвительно: – Любимый.

Столько в этом слове посыла… столько боли, столько отчаяния, столько смытых затяжными проливными дождями надежд, столько лютой и абсолютно бесконтрольной ревности, столько… любви.

А он морщится. Неприятно ему. Ну, извините.

Я, как бы, тоже не в восторге от своих к нему чувств. Уж лучше бы в самом деле Солнцева любила.

– Зачем ты так?.. – тихо, с хрипотцой, с этим своим печальным пронзительным взглядом, вопреки контексту поднимая толпы мурашек по рукам, ногам и тем местам, где им совершенно точно не следует быть.

– А что тебе не нравится? – злюсь теперь уже на реакцию собственного организма, на это неуместное возбуждение, на тягучую сладость внизу живота. – Или, может, мне и тебя Солнышком называть? Очень удобно, если подумать… никакой путаницы, никаких неловких оговорок на пике страсти…

– Блядь… – бормочет шёпотом, отворачивается и отходит на три шага в сторону, запуская обе руки в волосы.

Да, конечно, давай, изображай безудержное горе… Безутешный прям, очень натурально отыгрывает своими метаниями.

Плюхаюсь обратно и, поглядывая на дочь, ищу, куда запулить это чёртово заявление. Что бы между нами лично не происходило, свою дочь безотцовщиной оставлять по-прежнему не хочется.

Справляюсь на удивление быстро, особенно когда он перетягивает на себя внимание дочки, развлекая её на качелях. На качелях из своих сильных рук… Заполняю все поля в рекордные сроки, без раздумий отправляю анкету и делаю скриншот экрана в тот момент, когда пишет Дима. Удачно совпало!

Со злорадной ухмылочкой отправляю Куманову.

И почему-то ужасно расстраиваюсь, когда он, открыв изображение на своём мобильном, темнеет лицом и прикрывает глаза.

Дмитрий Солнцев: Поужинаем сегодня?

Не хочу я с ним ужинать.

По большому счёту, даже видеть его не хочу. Общаться с ним, разговаривать, душу ему травить. Его самого тоже не хочу. Не хочу вспоминать, как ночью хотела всего и сразу. Как плакала в его объятиях, как сбивчиво бормотала ему в грудь, как он обнимал меня, как успокаивал, как гладил, как шептал «он тебя недостоин».

Проревелась и как будто только в тот момент увидела его. Его, с горящими огнём глазами. Его, со вздымающейся от частого глубокого дыхания грудью. Его, почувствовавшего уверенность. Его, зарядившегося моим разочарованием в другом.

– Дим…

– Ничего не говори сейчас, – прерывает поспешно. – Ничего, ладно? Я понимаю всё, я не кретин, не тупой и не глухой. И прекрасно помню, что ты… что мы расстались. Но, помимо уже упомянутых достоинств, – вворачивает шуточку, и я фыркаю, смущённо отводя взгляд, – у меня полно и других. Я терпелив, Линда. Сейчас ничего не говори, ты слишком расстроена, слишком обижена, чтобы принимать рациональные решения. На одно импульсивное я уже попал… вообще-то, точнее будет сказать, подорвался… не суть… Просто ничего не говори сейчас. У тебя есть право выбора и на него уйдёт какое-то время. Ты сама поймёшь, кто сможет сделать тебя счастливой.

– Хорошо, – выдохнула, надо заметить, не без облегчения.

И… допустила мысль. Допустила, да. Просто включила ту часть мозга, что блокируют энергетические потоки, исходящие от Куманова. Просто позволила себе шагнуть в биополе другого мужчины. Заглянуть за дверь, которую ещё никогда не открывала. Позволила увидеть себе целый новый мир…

– Где ты остановился?

– Ну… – смеётся натужно, затылок почёсывает и по-мальчишески прищуривается на один глаз. – Строго говоря, нигде. Я тут уже пару дней тебя дожидаюсь, прямо в тачке.

– Ты спишь в машине?! – ахаю, морщусь, сострадая, и беспалева принюхиваюсь. Странно, но кроме вполне очевидного запаха старой-доброй сорокоградусной, он ничем больше не пахнет.

– Ну… сейчас что-нибудь поищу… есть же в этом городе ночлежки, да?

– Без понятия, если честно… а ты выпил.

– Да, я выпил и, вообще-то, никуда ехать сегодня не собираюсь, – выпаливает и закрывает глаза: – Не хотел, чтобы ты знала, это… жалко.

– Глупости! – возмущаюсь и решительно поднимаюсь. – Как на счёт ночлежки на чужой кухне?

Разумеется, как бы обида не подначивала ответить Куманову «взаимностью», ни о ком, кроме него, я не в состоянии даже думать. Даже мысли допустить не могу, не то что переспать с кем-то из тупой мести, но то, что он так решил, доставило массу злорадного удовольствия. Низко это, недостойно, мозгами понимаю, но желание ответить болью на боль было на столько острым, что я не стала отстраняться, когда Дима наклонился с прощальным поцелуем.

И он действительно должен быть прощальным. Если позволю внутренней стерве вести свои игры, ситуация слишком быстро выйдет из-под контроля.

Пока соображаю, как бы так деликатно отказать, мессенджер начинают атаковать сообщения одно за другим:

Lili: Кто забыл о приглашении на дачу, тот не я!

Lili: Отмазки не принимаются!

Lili: Эмир уже маринует мясо.

Lili: Вы точно не хотите это пропустить…

Lili: … мой муж лучше всех жарит.

Мои губы невольно раздвигаются в улыбке, а руки сами пишут ответ Солнцеву:

Linda: Друзья на дачу позвали, я уже согласилась. Извини.

Дмитрий Солнцев: Ерунда, встретимся после. Хорошего отдыха.

Выдуваю с облегчением, стараясь при этом оставаться невозмутимой, а неугомонная Лилька продолжает строчить сообщение за сообщением.

Lili: На заднем дворе надувной бассейн для мелких проныр, есть вторая кроватка, барахла тоже навалом, можете стартовать с пустыми руками. У вас час!

Lili: Мне кто-нибудь ответит? Мне нельзя нервничать…

Пашка: Как Линда решит. Я всеми руками за.

Linda: Шантажистка! Мы с Надей будем.

Отправляю и морщусь: тачки-то у меня нет. Кошусь на Куманова и ловлю его едва заметную ухмылку. Вот гад!

Lili: Супер!!!

Lili: Давайте побыстрее только, я ж вся изведусь…

– Солнце, собирай игрушки, мы едем в гости! – объявляю торжественно. – К дяде Эмиру, тёте Лили и Марку!

– Дядя Ми-ми… – тянет доча протяжно, – и-и-и… тётя Ли-ли!

– Милота, – давится смехом Пашка, подходя ближе и присаживаясь рядом с ней на корточки. – Дядя Мими?

– Ми-ми, – подтверждает важно, – и-и-и… мама! И-и-и… папа!

– А вот это уже папино дело… – бубню себе под нос, сама сваливая все игрушки из песочницы в пакет.

– Это ещё как понимать? – хмуро отражает Куманов.

– Как есть, – удивляюсь вопросу, на пару секунд прекращая сборы.

– И на чём ты ехать без меня собралась? Оленей в упряжку запряжешь? Или оленю своему наберёшь?

– Почему же сразу своему? Есть куча других оленей, готовых подвезти меня и мою дочь туда, куда я только пожелаю, – улыбаюсь ехидно и медлю с продолжением.

– Не сомневаюсь… – ворчит, поднимаясь и подхватывая Надю.

– Такие, знаешь, на солнечных машинках, вместо рогов у которых шашечки…

– Моя дочь не поедет ни с одним оленем, – режет безапелляционно.

– Кроме тебя? – подначиваю, с трудом сдерживая очередной приступ злорадного смеха.

– Да, кроме… – начинает с запалом, но вовремя останавливается, сталкивая брови у переносицы. – Я никому её не доверю, – проговаривает серьёзно. – Отвезу вас. Если не хочешь, чтобы я оставался, просто скажи, – только собираюсь выпалить, что жажду этого больше всего на свете, как он добавляет: – Но я бы остался и провёл ещё хоть немного времени с дочерью.

Ответа не ждёт. Как и меня, сразу двигая к подъезду. Знает прекрасно, что против этой уловки у меня нет аргументов. Как и я знаю, что не уловка вовсе.

Да и пусть остаётся! Мне-то какое с этого дело? Никакого! Абсолютно! Совершенно безразлично!

Ну и что, что и без того маленькие ладошки Надюши, которые он старательно намывает над раковиной, сев вместе с ней на край ванной, на фоне его крупных рук выглядят совершенно крошечными. Не трогает!

Ну и что, что пока я собираю вещи, он успевает переодеть её и покатать на спине, смешно изображая лошадку. Не трогает!

И даже когда он с трепетом прижимает её к своей груди, зажмуриваясь от переизбытка чувств. Не… не умереть бы от разрыва сердца… Какой он чувствительный… какой заботливый… какой любящий…

– Вы чего такие пришибленные? – шипит Лиля, утянув меня в сторону от мангала, якобы за детьми присматривать, за которыми как два ястреба и так бдят Паша с Эмиром.

– Да как-то… – мямлю, не имея ни малейшего желания рассказывать беременной подруге о своём визите в клуб, – все эти его девки, Лиль…

– Ну ты, конечно, интересная! – фыркает неожиданно дерзко. – Мужик видный, да ещё и при бабках. Темперамент, опять же… Чего ты ожидала? Что он монахом будет жить? Что ни одна не попытается удержать?

– Нет, но…

– Вот и не будь дурой и не беси меня! Мне нервничать нельзя!

– Ты забеременела только чтобы говорить гадости и оставаться безнаказанной, да? – негодую, широко распахивая глаза.

Лиля деликатно замалчивает правду и возвращается к своему мужчине, чтобы потереться круглым животом о его спину.

Неосознанно кладу руки на свой плоский. В своих каких-то мыслях, в своих переживаниях, пронизанная иглами зависти от их нежностей, пропитанная горечью осознания, что так у меня не будет никогда. Почти сразу отдёргиваю и, пока совершенно не расклеилась, иду в дом, бросая на ходу:

– Переоденусь! Уф-ф! Жарища!

Так себе отмазка, хотя, в самом деле жарковато стало к полудню. Достаю мятый сарафан из сумки, встряхиваю, раскладывая на кровати, позволяю себе думать, что для дачи в кругу тех, кто видел меня голой, и так сойдёт, раздеваюсь и чувствую, как на макушке слабо шевелятся волосы. От дыхания стоящего за моей спиной Куманова, хотя, не исключаю, что ещё и от страха.

Конечно, я боюсь.

Боюсь снова оказаться в его объятиях, боюсь потерять контроль, боюсь, что всю жизнь проведу рядом с мужчиной, для которого лишь одна из многих. Боюсь, что не проведу…

– Отойди, – приказываю, не оборачиваясь.

– Не могу, – обдаёт жаром мою глупую голову.

– Отойди, Паш, я не шучу! – повышаю, как будто это может хоть как-то повлиять на ситуацию.

– Не могу, – повторяет таким странным голосом, что я теряюсь. Как будто… как будто в самом деле не может.

Разворачиваюсь, чтобы увидеть выражение его лица, но не успеваю даже моргнуть, как он сокращает дистанцию, с ускорением нападая на мои губы с обжигающе-горячем поцелуем. Без промедления врывается языком в мой рот, совершенно дезориентируя в пространстве.

Не то вскрикиваю, не то сладко стону, не то мычу. Просто издаю какой-то звук, являющийся всем и сразу. Просто организм выталкивает навстречу его необузданной страсти весь спектр бурлящих внутри эмоций. Просто неосознанно отвечаю на поцелуй, углубляя на столько, что у самой себя вызываю шок. Что за бешеную самку он во мне пробуждает?! Как это, чёрт возьми, работает вообще?!

Надрывисто втягиваю ртом воздух, когда он припечатывает меня к себе. Но, когда он рычит, изнывая от желания, в ушах фоном начинает долбить клубная музыка.

Резко пихаю его обеими руками, но он такой здоровый, что получается лишь оттолкнуться от него самой.

Спотыкаюсь о свою же сумку, теряю равновесие, и он тут же ловит меня, ещё крепче прижимая к себе.

– Перестань! – верещу сорвавшимся голосом. – Перестань, отпусти!

– Не могу-у-у!!! – буквально орёт на меня, вгоняя в ступор. Перехватывает одной рукой, фиксирует, вторую кладёт на щёку, тарабаня задушено: – Не могу, Линда, не могу, не отпущу больше, никогда, не проси, не проси даже, всё что угодно сделаю, всё, но не отпущу! Никогда тебя больше не отпущу… – последнее уже шёпотом, на выдохе.

– Ты больной! – выталкиваю с обидой. Так кошмарить начинает, так трясти от ощущения, что он абсолютно серьёзен, что эмоциями его топит похлеще моего, что в голове ещё больший беспорядок, что столько там фобий, столько тревоги, столько ужасов, сколько мне никогда не постичь, сколько за всю жизнь и после неё не прочувствовать.

– Больной, – подтверждает, толкаясь лбом в мою переносицу. Плечи опущены, сам весь скрючился, мандражирует, вибрирует, подчиняет, но остаётся покорным. – Больной, Линда, больной… с ума схожу, по тебе, от тебя… так… так… блядь… – смеётся. Тихо, нервно, обречённо. Вдыхает, выдыхает: – Так сильно тебя люблю, что самому стрёмно иногда. Всегда любил, но сейчас – это просто вышка. Предел. Космос. Бесконечное свободное падение… клянусь. Верь мне, маленькая, верь…

Опускает руку с лица к моему животу, касается пальцами, пропуская через моё тело ток. Поджигает под нами землю, заставляет мир бешено вращаться, ведь я точно знаю, о чём он. Точно знаю, что так же, как и я, чувствует во мне новую жизнь. Это необъяснимо, это иррационально, это на каком-то астральном уровне. Абсолютная убеждённость вопреки здравому смыслу. Непоколебимая вера и новая нерушимая связь.

Мечта, захватившая мой опьянённый звуками его голоса разум.

Бредовая фантазия, поглотившая здравый смысл.

Сладострастная агония, спалившая дотла благоразумие.

– Я люблю тебя, – добивает, отстранившись и посмотрев прямо в глаза. – Просто. Люблю.

Прикрываю веки, не в силах выносить его пристального взгляда. Не могу его ещё и видеть, не могу все органы чувств единовременно задействовать, сознания лишусь от переизбытка эмоций.

Целует меня. Так пронзительно нежно, что слёзы сдержать не могу.

– Не плачь, маленькая, – шепчет мне в губы, – не плачь только…

Поднимает меня на руки, перекладывает на кровать. Сопротивления уже не оказываю, да и как я могу? Кого обмануть пытаюсь… саму себя, разве что. Во что угодно готова поверить сейчас, в моменте, когда он так близко, когда целует, когда обнимает, когда говорит то, что я так долго мечтала услышать.

Покрывает мою шею поцелуями, спускаясь горячими губами к ключице, мягко стаскивая с плеч лямки бюстгальтера. И начинаются уже совсем другие разговоры…

– Какая же ты охуительная… вкусная какая, очуметь, Линда, сожрать боюсь, клянусь, так бы и сожрал…

Его губы везде.

Его руки везде.

Гладят, ласкают, сминают, кружат, кружат, кружат…

– Господи… оум-м-м-м… – стону протяжно, окончательно распрощавшись со всеми внутренними запретами.

– А-а-а… блядь, как же ты стонешь! Как сладко, маленькая, как вкусно! Топи! Топи, ведьмочка, не выплыть мне уже, никогда не выплыть…

Скользит рукой в промежность, с подвыванием зачерпывая горячие соки, размазывая по половым губам, по клитору, по лобку, по бёдрам, везде моя смазка, натурально тонем в ней, оба уже… не выплыть. Нет спасения. Стону громче.

– М-м-мой бог!!! Бог мой, Паша, бог…

Выгибаюсь навстречу его руке, бесстыдно раздвигаю ноги, толкаюсь бёдрами, ищу руками его член, сжимая с такой силой, что он вновь на рык срывается, нервно стаскивая с себя брюки.

– Подожди, подожди, не кончай! – чуть ли не молит, избавляясь от мешающих слиться воедино тряпок.

– Я пытаюсь, пытаюсь… – повизгиваю на судорожном вдохе.

– Вместе, сладкая, вместе…

Падает сверху, скользит набухшим членом по клитору, легко входит, погружаясь в меня до предела. Медленно, так нестерпимо медленно, что искрить нервные окончания начинают подобно оголённым проводам под напряжением, трещать, гудеть, сверкать, заходиться!

Останавливается. По щеке с нежностью подушечками пальцев водит, шепчет:

– Я люблю тебя.

Разрывает мою вселенную внутренней пульсацией.

Расщепляет моё сознание бесконечными повторениями в такт движениям:

– Люблю. Люблю. Люблю.

Взрывает в моём теле грёбаную «Кузькину мать» [1].

[1] Термоядерная авиационная бомба, разработанная в СССР в 1956—1961 годах группой физиков-ядерщиков под руководством академика Академии наук СССР И. В. Курчатова.