Глава 25

Молю, чтобы не нашла меня. Чтобы обиделась настолько, что не стала бы даже искать.

© Павел Куманов

Пинает с чувством, но однократно: устал, сучёныш. Живого места на себе уже не чувствую, но боль физическую существенно так притупляет душевная. Какой-то совершенно новый вид анестезии, передающий напрямую сигналы из одной части мозга в другую.

– Ну что, настало время прощаться, – паскудно потешается, запуская таймер на взрывчатке на моей груди. – Проверим, так ли она сообразительна, как я слышал.

– Ты труп, – хриплю и улыбаюсь из последних сил.

– Весьма сомнительное утверждение, – посмеивается ехидно. – И тебе будет приятно узнать, что я радею за то, чтобы она нашла тебя после того, как всё здесь взлетит на воздух. Большие у меня на неё планы… – наклоняется и тянет мне на ухо омерзительным шёпотом: – О-о-о-гненная…

Дёргаюсь, отлично зная, что это бессмысленно. Просто не могу отреагировать иначе, просто не могу не отреагировать вовсе. Отчётливо понимая, что добавляю ублюдку удовольствия своими бесполезными трепыханиями. Что проигрываю по всем фронтам. Что уже проиграл.

Безвыходная ситуация. Тоже буду молиться, чтобы она не нашла меня. Чтобы догадалась слишком поздно, чтобы узнала из новостей, чтобы не оказалась поблизости.

Шесть часов.

Нужно подождать всего шесть часов.

– Огненная! – горланит ебанутый братец-садист от двери. – Огненная!!!

Квартиру, судя по доносящимся звукам, тварь такая, покидает через окно. И я знаю как – этажом ниже не застеклённый балкон, но мне моя внимательность уже не поможет.

Позволяю себе взреветь в голос с безнадёги.

Позволяю себе пожалеть о своей жалости к Лерке. Нужно было просто послать её, ещё там, в клубе. Вынесла бы себе мозги, ну и что? Пережил бы. Не угодил бы в ловушку. А может и струсила бы в последний момент. Может мелькнула бы тень сомнения, дав мне шанс. И не валялся бы сейчас скованный цепями, прибитыми к полу, в кандалах, избитым, с долбанным поясом смертника. Подыхал бы морально в случае неудачи, но был бы жив.

Видел бы своих девочек. Оберегал бы. Заботился. Обеспечивал. Любил. И, кто знает, может когда-нибудь отпустило бы.

Но я пожалел. Хотел поступить по совести, хотел сделать добро в ущерб собственному психическому здоровью, хотел помочь. Просто помочь.

Даже в тот момент, когда ублюдок приставил к её голове пистолет всё ещё хотел, уже осознавая, что не выберусь. Как я мог поступить иначе? Женщина в беде. Женщина в беде из-за меня. За моей головой пришёл, не за её.

Конечно, оказал сопротивление. Вырубил того, что замахнулся битой со спины, успел расквасить нос ещё одному, прежде чем третий вколол мне какую-то дрянь, от которой я вырубился за считанные секунды. После которой очухался в конуре Линды. В той самой крошечной квартирке, в которой возродилось из пепела моё чувство. В той самой, в которой оно умрёт вместе со мной.

Тошно было ещё и от того, что заряда на мне хватит чтобы разнести в клочья не только меня. Что пострадают и те, кто живёт совершенно обычной жизнью. Правильной. Законопослушной. Но, если быть честным с самим собой, если опустить весь пафос, если решить проблему вагонетки, могу ответить однозначно – я предпочту ей всех.

Всех.

Что это говорит обо мне, как о человеке? Да чёрт знает. Наверняка ничего хорошего. Или просто говорит о том, что я человек.

Молю, чтобы не нашла меня. Чтобы обиделась настолько, что не стала бы даже искать. Ещё бы, Лена наверняка в красках расписала нашу последнюю встречу. Мот-то будет молчать пока самолично не убедится, что я труп и не откручу ему башку.

Молю, чтобы не нашла меня. Чтобы не ворвалась в квартиру, дверь которой так же заминирована, ублюдок часами хвастался своими талантами. Чтобы не увлекла за собой остальных, чтобы не смело одним махом большую часть близких, чтобы не искалечило судьбы выживших. Чтобы унёс за собой лишь… незнакомых.

Ничтожные мыслишки.

Понимаю, осознаю.

И продолжаю молить, слабо шевеля губами в бессвязных бормотаниях.

Час, второй, третий. Уже даже на это сил не осталось. Даже на то, чтобы держать глаза открытыми.

Прикрываю веки, воображая, что в очередном трипе от самого себя. Еду по трассе не превышая скорости, чтобы не добраться слишком быстро. Чтобы потешить себя воспоминаниями.

Первый поцелуй. Горячий, жадный и абсолютно неискренний с её стороны, но было так плевать. Её мягкие губы пленили разум, обезоружили, покорили сердце.

Первый секс. Из кожи вон вылез, доставляя ей удовольствие, ублажая, угождая, подыхая от её молчания, полыхая от её необузданной страсти, от отдачи на уровне ощущений, действия, лишаясь остатков мозга.

Первый искренний разговор. Обнажённые тела, оголённые эмоции, абсолютная откровенность, острый укол в сердце, всепоглощающий страх потерять её.

Все последующие поцелуи.

Все последующие пережитые вместе моменты. Вся плотская и платоническая связь. Вся страсть, вся любовь.

Моя дочь…

Моя трогательная малышка, моя разбойница, моё спасение, моя душа, моё всё. Так мало времени с ней провёл, так ничтожно мало… она ведь даже не запомнит. Ни лица моего, ни голоса, ни прикосновений. С фотографий на неё будет смотреть незнакомец. Донор.

– Куда?! – доносится до воспалённого сознания тихий рык и моё сердце начинает колошматить с неистовой силой.

– Не-е-е-т… – сиплю, отчаянно лязгая цепями, бестолково бьюсь, как рыбы, попавшая в сеть. – Уходи, уходи…

Приподнимаю голову, вглядываясь в полумрак и вижу не то ночной кошмар, не то лучший свой сон.

Ползёт она, ведьма моя. На четвереньках, озираясь, хлюпая носом, останавливаясь периодически, чтобы одной рукой вытереть слёзы, чтобы видеть хоть что-нибудь.

– Дверь! – выкрикиваю с надрывом. – Дверь заминирована!

– Охуительно, брат! – возмущённо орёт Мот и в тот момент я понимаю, как она зашла.

Через, мать его, окно. Через соседнюю квартиру. Нашла-таки лазейку… но… откуда она узнала, что надо так?

– Да что же это такое, Пашенька?.. – причитает, здорово напоминая мать. – Что это… – бормочет, падая рядом, осторожно касаясь меня кончиками пальцев. – Не, реально, – проговаривает неожиданно спокойным ровным голосом и моментально вспыхивает, вопрошая с рыком: – Что это за дерьмо?!

Пытаюсь собрать слюны, сглотнуть, прокашляться, стараясь не особенно шевелиться, но всё равно хриплю:

– Это… сколько там?

– Два часа сорок три минуты… убывает…

– Ага. Ну, в общем, успеете подальше отъехать.

– Ты уже отъехал, судя по всему! – ехидничает, тыкая пальцем в бок.

– Ай… – больно адски, но я смеюсь: всегда точно в цель. Всегда!

– У нас гости! – орёт Мот и мы на пару с Линдой дёргаемся, ловя взглядами друг друга.

– Что там, Линда? – Панфилов выступает, а мы выдыхаем. Никогда ещё не был настолько рад его слышать. Вообще впервые ему рад, если совсем уж начистоту.

– Трындец! – гаркает ведьмочка с чувством. – Куча проводов и грёбаный таймер, действующий на нервы! Два часа сорок минут!

– Ничего не трогай! Ничего, поняла?! Вообще не двигайся! Оба замрите нахер!

– Я бы предпочёл, чтобы ты вышла так же, как зашла… – выражаю свои мольбы вслух.

– Ещё бы, – ехидничает Линда и отворачивается.

Что сказать хотела? Разом всё, наверное.

Хмурится, угол разглядывает, а сама руку мою находит, цепляя крючком указательного пальца мой мизинец. Переживает, нервничает, хоть и старается марку держать.

– Почему через окно? – любопытничаю, подгибая палец и сжимая её.

– Потому что Солнцев выбрал семью, – ворчит себе под нос.

– Логично, – хмыкаю тихо, вспоминая собственные тщедушные мыслишки.

– Ну да… – вздыхает, заметно расслабляясь.

– Значит, это он предупредил братца, что ты вышла на охоту… как догадалась?

– А чего там гадать? – бубнит недовольно, бросая взгляд на таймер. Не успевает справиться с собой, продолжает сорвавшимся голоском: – В твоём городе он тебя спрятать бы не смог… А в этом не так уж и много мест. Таких, чтобы я нашла и угодила в ту же ловушку. Но, вообще, сначала у него дома побывали, но там кроме собачки нет никого. И, судя по тому, как она бросалась на забор, уже довольно давно… жалко её, голодная…

– Да писец как… – слабо морщусь от воспоминаний. Внутренне перекосило конкретно так, просто с разбитой харей особенно не разгуляешься. – Так почему через окно?

– Да мы… вдвоём, вообще-то… если не убьёт эта штуковина на твоём теле, то Эмир – точно, – вздыхает Линда, понуро опуская голову. – А Славе дала задание выяснить, чем Солнцев занят и забыла, когда сама к нему потащилась…

– А Слава потащился следом! – посмеивается Панфилов. – Как обычно без приглашения.

И как обычно никто не спрашивал! – злюсь мысленно.

Похоже, на приватный разговор можно не рассчитывать…

– В общем, я прикинула, что о соседней квартире ни один из братьев не знает, хотела на разведку слазить, понять, что тут вообще, Мотя помог до форточки дотянуться, плюс стремянка из кладовки, пара верёвок, как два акробата, блин… ну, воду мы с ним сегодня уже прошли, воздух покорили, ща если бомбанёт будет и огонь, и земля, и всё разом… пухом…

Бормочет всё, бормочет, объясняет сбивчиво голоском дрожащим, а у меня печёт за рёбрами как рассказать хочется. Объяснить, как так вышло, про Лерку, про клуб покаяться, но слова признания в горле застревают, не могу при Панфилове на столько жалким выглядеть, не хочу, чтобы он знал. Ни конкретно про меня, ни про то, что это сделала со мной именно Лерка. Могу лишь сухими фактами оперировать, выталкивая их один за другим:

– Она ничего не значит для меня. Нас ничего не связывает. Она не беременна. Она спятила. Она подсела на наркотики. Я уговорил её лечь в клинику. Вёз в клинику, слышишь? Просто вёз в клинику и попался. Линда? Слышишь меня?

– Слышу, Паш… – шелестит едва слышно.

– Веришь мне? Веришь же? – теряюсь от её реакции, совершенно теряюсь, на Панфилова уже плевать, на то, что выгляжу беспомощным, повторяю, как заклинание: – Тебя люблю, одну тебя, только тебя, слышишь?

– Слышу, Паш… – зажмуривается, роняя слёзы, отворачивается совсем. – Побереги силы. Ты здорово избит.

– Линда…

– Я услышала тебя, Паш, – чеканит сухо. – Услышала.

Пытается вытащить свой палец, но у меня вся сила сейчас в одном мизинце сосредоточена. Не пущу!

Конструкция вся эта с таймером на груди гуляет от мощных толчков сердца, от дыхания сбивчивого провода дрожат, понимаю, что успокоиться надо, что от этой встряски может что-нибудь коротнуть, что взлетим на воздух, но взять под контроль эмоции просто не в состоянии. Все сила лишь в пальце, в очередной попытке удержать её.

– Сейчас не место и не время, – смягчается, осторожно прикладывая ладонь к моему плечу. – Не вибрируй, пожалуйста, мне и так дико нервно.

– Поцелуй меня, – клянчу беззастенчиво. И похер как это выглядит и как звучит.

– Паш, ты похож на отбивную, – пытается призвать к порядку.

– Целуй, – приказываю жёстко.

– Двигаться нельзя.

– Целуй.

– Разминируют – поцелую, – обещает, поглаживая плечо.

– Палец, – продолжаю выдвигать требования.

Сгибает, расслабляя руку.

Выдыхаю на время, пока комнату не заливает свет служебных машин с улицы.

– Так, ребзя! – зовёт Панфилов. – Тут сапёр на подъёмнике, сейчас будет ярко и громко. Окно разобьёт, не до церемоний.

– Три, два, один!

Линда вздрагивает и склоняется надо мной, прижимаясь своими губами к моим. Так шумно выдыхает, что кроме её дыхания ничего больше не слышу. Не чувствую ничего кроме её трепета, кроме слёз её солёных на своём лице, щиплющих раны, обеззараживающих кровь. Отвечаю на поцелуй, всего себя самозабвенно в это занятие вкладываю, даже боль отпускает, открытые раны перестают пульсировать, пока откровенный ржач на несколько голосов не возвращает в реальность.

– Слышь, мужики, может их тут так и оставить, а?

– Мешаем, неловко даже как-то!

– Припёрлись ночью, совсем ахренели черти!

– Да ещё и окно вынесли, никакого уважения к чужой личной жизни!

Комната разрывается очередным приступом гомерического хохота, Линда отстраняется, смущённо опуская взгляд, а незнакомая женщина громко ворчит:

– Хватит зубы скалить! Освободите мне пациента! – открываю глаза и вижу, как санитар скорой кружит надо мной коршуном, мешая спасателям резать оковы. – Девушка, Вы б умылись… – замечает ненавязчиво, стараясь особенно не пялиться на неё.

– Ага… – бормочет ведьмочка, ладонью растирая мою кровь по лицу и отползая подальше.

– Давай-давай, Линда, и так развернуться негде… – подгоняет её Панфилов, поднимая с пола и провожая до двери, трогательно поддерживая под спину.

– Можно, – хмыкает один из спасателей, обернувшись через плечо.

– Блядь… – выдыхаю с хриплым жалобным стоном, морщась так, что искрить перед глазами начинает.

Даже на тупую ревность не хватает, не сдохнуть бы на месте, не вырубиться кисейной барышней, лишившись своего обезболивающего.

– А завтра ещё больнее будет! – подбадривает санитар. – Но, выглядите целым. Уже плюс.

– В рубашке родился, – бодро хлопает по плечу спасатель.

– Не я… – сиплю на задержке дыхания и улыбаюсь уголками губ. – Она.