Глава 26

Сколько раз нам с тобой нужно воскреснуть, чтобы начать жить?

© Павел Куманов

В скорой всё-таки вырубился. Под капельницей, накаченный обезболивающими. Проснулся утром. Ну, думаю, шикардос, как будто бы не болит ничего даже. Тачку в аренду, домой, к Линде, к дочке, собираю инфу, нахожу ублюдка, караю, живу долго и счастливо и умираю дряхлым стариком в кругу близких. Первым, разумеется.

– Очухался… – выдыхает Мот откуда-то с пола.

Пытаюсь перегнуться, чтобы посмотреть какого чёрта он там делает, но тут же прощаюсь с затеей как с абсолютно невыполнимой.

– Е-е-бать… – с трудом ворочаю разбухшим сухим языком.

– Сомневаюсь, что тебе можно, – ехидничает, поднимается и замахивается на меня ладонью, но к голове прикладывает незначительно, чуть только вдавливая в подушку. – Добить тебя надо было! Всем бы одолжение сделал! Единоличник!

Разворачивается и выходит из палаты, на ходу доставая мобилу.

Лежу, ахреневаю, потолок разглядываю, пока не заходит врач. И вот тут начинаются сюрпризы. Например, уже нихрена не сегодня. Не завтра и даже не послезавтра. В отрубе я был четыре дня. Причин для этого как будто бы не было, по медицине во всяком случае, организм просто решил изолироваться от внешних раздражителей и сосредоточиться сам на себе. С единоличником разобрались, дальше в трубу полетел мой элегантный план мести.

Под капельницами ещё шесть дней, раньше не выпустят.

За руль нельзя полтора месяца.

Никаких физических нагрузок.

Не психовать, не переохлаждаться.

Не бухать, не курить, правильно питаться.

– Ах, да, – вспоминает дядя в белом халате, прежде чем выйти, – Вам удалили селезёнку. Лапароскопически.

Спасибо, блядь, что поделился! Хуй-то хоть на месте?!

Приподнимаю простынь, вытягивая шею.

– У тебя своеобразные представления о селезёнке, – негромко ржёт Панфилов от двери.

– Да хер их знает… – ворчу, расслабляясь: причиндалы на месте в полной комплектации.

– Выспался?

– Не беси меня… мужик в белом сказал мне нельзя.

– Тебе и трахаться нельзя, но это первое, чем ты займёшься по возвращению, – пожимает плечами, ставит стул у кровати, садится. И по его дохера серьёзной роже понимаю, что дела ещё хуже, чем могло показаться после визита душки-доктора. – В общем, нам нужно предоставить органам правдоподобную байку о том, как ты в это дерьмо вляпался. Линда уже показания дала, как и Дмитрий Солнцев. Ну и, разумеется, никакого самоуправства, там такие структуры подключились из-за несостоявшегося фаер-шоу, у которых ты точно не хочешь оказаться на карандаше.

– Мне бы, для начала, просто встать, – морщусь, пытаюсь принять вертикальное положение, и он услужливо подаёт мне пульт от кровати. – Класс…

– Ну, хочешь, повыёбывайся, – отзывается флегматично. – Твоё право.

– О, выбор, – продолжаю ехидничать, вырывая из его руки пульт, – как я скучал по этому.

– Давай ты сразу всё своё недовольство выплеснешь и поговорим нормально. По-быстрому только, у палаты очередь из погон, а моё влияние не безгранично.

Прихожу в себя ровно столько времени, сколько поднимается грёбаная кровать. Получаю стакан воды, смачиваю горло и без перерывов выдаю все события, начиная со звонка Солнцева, тщательно фильтруя личное.

Панфилов сдержанно кивает и ухмыляется:

– А теперь слушай, как было на самом деле. Солнцев и Линда ужинали, когда услышали звуки шагов на втором этаже. Солнцев пошёл проверить, завязалась потасовка, в ходе которой неизвестный был ранен и скрылся. Чтобы исключить беготню по инстанциям и часы допросов, он позвонил мне и нанял в качестве частного сыщика. Разумеется, только с целью сбора информации для предоставления в органы. Я отправил к нему двух курьеров с договором, попросив сделать общие снимки помещения, ну и прочие мелочи, тебе об этом знать не обязательно, список поручений я уже предоставил, закосишь под валенка, действующего по списку.

– Стоп. Курьер? – перебиваю невежливо.

– Линда так и не закрыла ИП, – улыбается весьма и весьма надменно. – Вы с Эмиром до сих пор на неё работаете, уволила только Филюка и Чекалина. Ведёт бухгалтерию, проводит несуществующие сделки, платит налоги, отчисляет пени в пенсионный. Она умница.

– Ахереть… – прикусываю язык и жду продолжения.

– Никакой сцены с бешеной шавкой в гараже, само собой, не было. Моё участие даже не потребовалось. Флешку нашёл сам Солнцев, проверять содержимое не стал, вызвал брата как единственный источник бед, на ваших глазах уничтожил её. Тот, разумеется, озлобился, но жертв выбрал не из родни. Остальное вписывается.

– Красиво, но трещит по швам с самого начала, – пытаюсь деликатно выразить сомнение, приняв всю скверность своего положения. – Звонки Солнцева сто процентов подошьют к делу.

– Отлично, – самодовольная рожа, преисполненный достоинством тактический отход. Просто, сука, поднимается и делает шаг назад, чтобы я не мог до него дотянуться. И одно это приготовление начинает неслабо так подбешивать. – Он позвонил мне, я дал ему твой номер для связи.

– И как ты это устроил? – продолжаю корчить из себя следователя.

– Он позвонил мне, – повторяет медленно, как для конченого дебила, которым, судя по его роже, я и являюсь. – Как частному детективу, – растолковывает ещё медленнее, чтобы я точно усвоил информацию. – Я свёл с ним знакомство сразу после того, как Линда впервые пошла с ним на свидание.

– То есть, вы с ней поддерживали связь? – хриплю вопрос, от которого начинает кипеть кровь.

– Блядь, Куманов, не тупи… – тянет с отвращением, резко перестав выделываться и строить из себя рубаха-парня. – Я следил за её жизнью. Разумеется, следил, как иначе?! Вообще непонятно с какого перепуга вы все решили, что она способна сама за себя постоять!

– Следил и не подкатил? – давлю взглядом исподлобья.

– Только ты на столько слеп, что не видел, как она от тебя тащилась, – отбивает злобно. – Лечись, блядь. Выздоравливай. Дятел…

Что?..

Голова заходится адскими пульсациями, пытаясь свести воедино полученную информацию. Наполняется обрывками из прошлого, выворачивая наизнанку, казалось бы, железобетонные факты, но получить полную картину не удаётся: в палату сразу за Панфиловым проходит незнакомый мужик и, поздравив с возвращением с того света, начинает топить вопросами, над которыми приходится думать, прежде чем ответить.

За ним – следующий. Вопросы те же, формулировки другие, мозг разгоняется по максимуму, фильтруя речь самым тщательным образом.

За ним – медсестра с капельницами, уколами и стаканчиком с таблетками.

Перерыв на короткий беспокойный сон и повторение экзекуций до самой ночи.

К моменту, когда меня наконец-то оставляют в покое, нет сил уже даже на то, чтобы отлить самому: приходится тыкать на кнопку и вызывать сердобольную медсестру, весь день шипящую на моих истязателей. Просто отключаюсь, просто воскресаю в муках утром, получаю свою дозу лекарств самыми разнообразными способами и принимаю очередных гостей.

Три дня эта свистопляска продолжается, мобильного нет, как и ни одной знакомой физиономии, даже следователи и те каждый раз разные, пока, наконец, не появляется Мот.

– Слава яйцам… – выдыхаю, когда он вразвалочку проходит в палату.

– Думаешь, тебе херово? – любопытничает, заталкивая руки в карманы. – Я вахтой с Чекалиным поменялся, чтобы на твою рожу сгонять посмотреть. Шесть часов на дорогу, шесть минут с другом.

– Вахтой? – сглатываю, чувствуя, как позвоночник пронизывает холодом.

– Вахтой, вахтой… – поддакивает Мот ехидно. – Глебушка-то словно в воду канул. А у нас на всех две с половиной беременные, две истерички и шестеро спиногрызов всех возрастов. И только одна бабушка, у которой почему-то хватает нервов весь этот балаган выносить. Живём все на даче одной большой дружной семьёй. Может и не обязательно, но чёрт его знает, что он там выяснить успел, а по отдельности, как ни крути, конкретно нас перебить проще. Я, Эмир, Миха, Гриша и Димон меняемся каждые три часа, бабы на крыше коврик постелили, очень по-домашнему. Сафронов только в клубе окопался, но у него там охрана, металлоискатели и теперь ещё и натасканные на взрывчатку собаки на входах. Панфилов землю носом роет, погоны регулирует, чтоб не захаживали особенно и нашу сходку без необходимости не палили. Такие новости, дружище.

– Блядь… спасибо, что траванул. Огромное человеческое спасибо! Мне что прикажешь делать?! – срываюсь на рык, садясь в кровати, но тут же падаю обратно, кривясь от боли.

– Да не рыпайся ты… – не выносит друг моих страданий. – Я так… мобилу тебе привёз, короче. Сказали – можно. Твоя, между прочим. Линда в рисе три дня сушила, но каким-то чудом реанимировала. Заряжена, шнурок оставлю.

– Лерка? – спрашиваю после паузы, прокручивая трубу между пальцев.

– Вот вообще не до неё было, – огрызается Матвей, силой вбивая зарядку в розетку. – Без понятия где, без понятия жива ли, но в твоей утопленной тачке только какой-то хмырь. А, да, кстати, твою тачку утопили.

Быстро и чрезвычайно иронично повествует об их с Линдой заплыве, демонстрирует проседь в висках, которая, вообще-то, и раньше была, но, выговорившись, заметно расслабляется.

– Ясно, не заводись… – иду на мировую. – Через три дня должны выпустить. Заберёшь?

– Заберу, – хмурится, протягивает лапу и отчаливает.

Включаю мобильный и, пока он загружается, мысленно возвращаюсь к финалочке Панфилова, но тут же блокирую все умозаключения. Запрещаю себе радоваться. Приказываю сердцу угомониться. Всё это – прошлое. Абсолютно всё. Не собираюсь погружаться в эту мутную зыбкую топь, не собираюсь казнить ни себя, ни её за все опрометчивые шаги, за все недомолвки, за все причинённые обиды, за всю боль, за все разочарования. Нет никакого смысла в том, чтобы перебирать грязное бельё.

Три дня как на иголках. Встаю уже, хожу, болит ещё, но не критично, бывало сильно хуже, голова полностью занята планами на будущее, притупляя все физические неудобства. Пробовал выклянчить выписку, но был невежливо отправлен в палату вместе с настоятельной просьбой не разгуливать по коридорам в одной простыне на бёдрах.

Линде не звонил намеренно. Каждый день отправлял только одно сообщение, утром, с просьбой прислать видео с дочкой. Получал и весь день крутил на повторе, разглядывая мельчайшие детали. Ловя случайные отражения своей красавицы в зеркальных поверхностях.

Откровенно психовал всю обратную дорогу.

Был готов к тому, что мне дадут пинок под зад, снабдив ключами от хаты и угрозами добить, если посмею явиться, пока Глеб жив. Был готов к тому, что дочь испугается, увидев мою всё ещё разноцветную рожу, был готов к тому, что попросту не узнает. К тому, что Линда отправит её ко мне, дождётся, пока я подхвачу на руки, и просто скроется в доме, не сказав даже слова приветствия, готов не был.

Кнопка обрадовалась. Задорно смеялась, когда подкидывал и пыталась смыть «гязь» с лица, когда я выдохся, просто посадив её на руку.

Мама расплакалась.

Бабы облепили в крепком коллективном объятии, пока мужики наслаждались моей перекошенной болью рожей. По очереди протянули руки, когда они расступились, душевно похлопали по спине, добивая, и всей сворой остались во дворе, когда я пошёл в дом искать Линду.

Обнаружил на кухне, с остервенением стругающей салат. Прочистил горло, подошёл и довольно долго просто стоял, размеренно втягивая носом её умопомрачительный запах. Просто дышал ей, пока она не выпустила нож из дрожащих рук. Просто обнял, пристроив руки на её животе, чувствуя частые пульсации её сердца под ладонями.

– Любишь меня? – спрашиваю неожиданно для обоих.

На столько, что она шарахается от меня к столешнице, а я инстинктивно прижимаю руками обратно, обхватывая ещё крепче, чем прежде. Разнервничалась, дышит тяжело, сердечный ритм сливается в одно монотонное дребезжание.

– Линда… – зову тихо, толкаясь ей своим обезумевшим сердцем в спину. – Ответь. Любишь меня?

– Отпусти, – вымучивает ответ, вяло отпихиваясь.

– Просто ответь. Это так сложно? – сиплю с намёком на отчаяние. Не планировал настолько провокационных вопросов, вообще вопросов не помышлял, но теперь услышать ответ – единственное желание.

– Любить тебя? – смеётся натянуто, всё-таки разжимая мои руки с невесть откуда взявшейся силищей. Разворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза, нагло вздёрнув подбородок. – Сложно, прикинь! Чертовски сложно, Паш!

– А не любить? – кладу ладони ей на щеки, и она тут же прикрывает глаза.

– Нереально… – шепчет, пытаясь опустить голову.

– Вот и нехер ерундой страдать, – выдаю поучительно, уходя от своего же плана настолько далеко, что его уже и за горизонтом не видно. – Словам ты не веришь, буду доказывать делом, – наклоняюсь, нежно целую, ставлю перед фактом: – Сегодня вечером у нас свидание. Будь готова к десяти.

– Паш, мы тут, вообще-то, в опале… – пытается возразить, открывая глаза.

– Сколько раз нам с тобой нужно воскреснуть, чтобы начать жить?

Вздыхает. Молчит.

– Давай, решайся… – подначиваю шёпотом в губы. – Что ты теряешь?

– Нервные клеточки, – язвит на остатках, мягко захватывая мою нижнюю губу своими, обжигая горячим языком и тут же выпуская из плена. – Очень их мало осталось, Паш… критически…

– Я всё улажу, – обещаю уверенно, отвечая на нежный поцелуй, – у меня есть план. У меня есть план на всё, слышишь?

– Ты этим четыре дня занимался? Планы строил? – бубнит обиженно и отпихивает меня от себя. – Я всё ещё злюсь. И готовлю. Брысь отсюда.

Прокручивается в моих руках и берёт в руки нож.

– Не заставляй меня повторять, – обрушивает на мою голову фразочку моей же родительницы. – Кнопка по тебе скучала.

– А эта кнопка по мне скучала? – бесстыдно ныряю рукой под практически невесомый сарафан, сминая её киску.

Скольжу пальцами по трусикам, наслаждаюсь её участившимся дыханием, стараясь игнорировать нож в её руке, который, судя по побелевшим костяшкам пальцев, она либо пытается придушить, либо готовится пустить в ход.

– Да что ж ты вытворяешь… – стонет, отбрасывая холодное оружие.

Прижимается ко мне спиной, поднимает руки, обхватывая за шею и слегка приседая.

– Красавица моя… – шепчу с придыханием. Как иначе? Дух захватывает! – Малышка моя крышесносная, опять спасла меня, с того света выдернула. Для себя? Для себя, скажи?

– Для себя, Паш… – шепчет пересохшими губами, сексуально облизывает и на пару секунд прикусывает нижнюю, – для себя, только для себя, так и знай…

Трётся об меня так бесстыже-прекрасно, так соблазнительно изгибается, выпячивая грудь, что я боюсь просто слить в штаны раньше, чем она кончит. Яйца отяжелели и разбухли, стимуляция члена даже через ворох тряпок кажется нестерпимой мукой, но такой же сладкой, как моя изнывающая от желания девочка. Моя умная развратная девочка, отлично понимающая, что почти двухнедельное воздержание на пользу моей и без того не лучшей физической форме не идёт.

Опускает руки и склоняется над столешницей, прогибаясь в пояснице и напрочь вынося мне мозги своей развязной позой.

– Ох, блядь… – выдыхаю, позвякивая ремнём и быстро высвобождая из плена тесных брюк изголодавшийся член.

Сука-Панфилов, всплывший в сознании со своими предсказаниями, даже кстати: помогает не кончить с первым же проникновением.

– Как я скучал, маленькая, как скучал, только о тебе и думал, – топлю её в своей нежности, стаскивая с неё пропитанные смазкой трусики и утопая членом в её горячих соках.

Сминаю её грудь, бесстыдно выпавшую из выреза, стараюсь не быть слишком резким, вгоняя в неё член на полную длину, медленно люблю, чтобы каждое мгновение в памяти сохранилось, получаю мощную эмоциональную отдачу, напрочь забывая о боли.

– Как я переживала, как боялась за тебя… – откровенничает через тихие сладкие стоны. – Для себя спасала, Паш, для себя, запомни, на всю жизнь запомни…

– На всю жизнь, маленькая, пока дышу… – сгибаюсь и шепчу ей на ухо, прикусывая мочку уха и разгоняясь.

________________Всем огромное спасибо!

Скоро нас ждёт немного вакханалии в стиле Вишни)) Но следующая глава будет от Паши.

Как всегда, жду ваши комментарии!)