Глава 28

Любимый мой… родной… прости. Прости меня! Не могу я так.

© Линда Силина

Ещё даже глаза не открыла, а губы сами собой растянулись в довольной улыбке. Волшебный был вечер. На столько, что я забыла о травящих сообщениях на мобильный, что приходят с того дня, как Паша угодил в больницу.

– Доброе утро, любимая, – горячо шепчет он в мою шею, покрывая кожу неспешными поцелуями.

По телу несётся неконтролируемая волна возбуждения, со всего маха прилетая вниз живота и выталкивая из меня тихий сладкий стон.

– Кайф… – смакует извлечённый из меня звук.

– Доброе… – лепечу тихонько и выгибаю спину навстречу его руке, ласкающей мою грудь. Не сдерживаю эмоции, доставляя обоим дополнительное удовольствие. – М-м-м…

– Красавица моя, – нашёптывает лукавый, – чуть не спятил ждать, когда ты проснёшься.

Его губы едва касаются ключицы, спускаясь ниже, к груди, поцелуи становятся настойчивее, дыхание сбивается. Слышу даже как отбивает дробь его сердце, наполненное любовью и страстью. Сама вся дрожу от частых пульсаций, зарываюсь пальцами в его волосы, бесстыдно развожу ноги, позволяя делать со мной всё, что ему вздумается, но он продолжает дразнить. Покусывает сосок, кружит языком по ареолам, наминая рукой вторую грудь, разгоняя мой сердечный ритм до предела и туманя разум.

– Да трахни ты меня уже! – выдаю резко, не выдерживая сладкой пытки.

– Обязательно… – куражится стервец, скользя подушечками пальцев от груди по животу, едва касаясь лобка, лаская внутреннюю поверхность бёдер и намеренно игнорируя изнывающие половые губы. – Я проснулся минут сорок назад.

– Не-е-ет… – стону с отчаянием, вообразив, сколько он намерен мучить меня, и в ответ слышу лишь приглушённый смех и протяжное:

– Да-а-а…

В нетерпении покусываю губы и тянусь рукой к промежности, но он перехватывает её.

– Не жульничать! – осаживает возмущённым тоном.

– Пашенька, не могу больше… – хнычу с надрывом и коварно хожу с козырей, распаляя его до то точки горения пошлыми бормотаниями: – Войди в меня, хочу чувствовать тебя в себе… Пашенька, любимый…

– Блядь, – выдаёт коротко и резко перекатывает меня на бок, спиной к себе. – Ебать ты мокрая уже, я только начал, – сокрушается, задирая мою ногу, полностью раскрывая меня и скользя членом по половым губам. – Горячая, мокрая, моя…

Я же, по ощущениям, со вчерашнего вечера и не высыхала. Сорвал все плотины, утопив меня в романтике, на которую, думала, он даже не способен.

Там, в подвале, внизу, меня ждала настоящая сказка. Десятки, сотни, а может, и тысячи крошечных искрящихся огоньков раскинулись по полу, оставив лишь узкую тропинку, по которой он повёл меня к огромному гамаку, стоящему на подставке, похожей на каркас лодки.

Было прохладно, но он ещё наверху облачил меня в свою футболку, а после того, как мы устроились, укрыл мягким уютным пледом. И, что явилось для меня настоящим сюрпризом, увлёк разговором. Мы несколько часов просто непринуждённо болтали обо всём на свете, лёжа в обнимку. И это было так ново, так необычно с ним, так волнительно, что я задыхалась от эмоций. Гамак лишь слегка покачивался, а меня швыряло так, будто я на плоту в море в шторм угодила. Всегда казалось, что моя любовь к нему тянет меня ко дну. На деле же – лишь она одна продолжает держать на плаву.

Он был непривычно ласков. Нежен. Обходителен. Внимательно слушал меня, задавал вопросы, ловил каждое сказанное слово, много шутил и всё-таки накормил меня «фруктиками». Любил меня. Долго, чувственно, осыпая комплиментами. Какой-то другой Паша был со мной тем вечером, той ночью, улучшенная версия, премиум-комплектация. И не любить его в ответ было невозможно.

Я ничего не забыла. Пожалуй, ещё не простила. Но… отпустила. Ещё в квартире, когда увидела на его груди таймер, отсчитывающий минуты до катастрофы. Страх потерять его был таким сокрушительным, таким мощным, что смёл все прочие чувства. Всё в тот момент показалось мелочным и ничтожным. Со всем можно справиться, всё можно исправить, всё в моей власти изменить, кроме смерти.

«Сколько раз нам с тобой нужно воскреснуть, чтобы начать жить?»

Его меткая фраза намертво врезалась в сознание. Его голос звучит в голове на повторе каждый раз, когда возвращаются сомнения.

Как и звонкий голосок нашей Кнопки, врывающейся в комнату через дверь, которую Паша приоткрыл сразу после утренних ласк.

– Самое доброе из возможных, – тянет довольно, наблюдая, как дочь несётся к кровати.

И начинает ржать, когда она резко меняет курс и пулей мчит к тумбочке с его стороны, хватая мобильный.

– Аё?! – деловито вопрошает малышка в телефон, держа его обеими ручками у уха.

– Кто там тебе названивает, а? – пытается спросить строго, но давится смехом. – Ну-ка дай мне, сейчас я разберусь с нахалом!

Ага, как же. Так она и отдала запретный плод.

– Я в душ, – оповещаю ехидно, наблюдая за его тщетными попытками извлечь из цепких Надюшиных ручек электронное устройство и не обрушить на свою голову гнев небес.

Ухожу с гордо поднятой головой, наслаждаясь его муками и как его футболка касается моего изнеженного тела. Раздеваюсь, встаю под прохладные струи и закрываю глаза, отбивая в голове свою новую мантру.

Никто не отнимет у меня моё счастье. Никто. Никогда.

Всё для этого сделаю. На всё пойду. Сняла все запреты на безумства, с пинка распахнула все внутренние двери, позволяя вырваться, позволяя завладеть разумом, позволяя себе быть самой собой. Храброй. Безрассудной. Способной дать отпор любому, кто посмеет причинить вред моей семье. Дышать рядом с любимыми не позволю!

– Ну ты и подставщица! – ворчит Пашка, врываясь в душевую. – Ну-ка подвинься.

Нахально переставляет меня в сторону, ухватив за плечи, и, пока я растерянно хлопаю ресницами, в очередной раз поражаясь его силище, встаёт под струи, наливая себе на голову мой гель для душа.

– Не всё мне быть плохим копом, – фыркаю ему в спину, помогая размазать мыльную пену.

– Да-а-а… вот так, красавица, помой меня, – потешается, упираясь руками в стену. – Везде мой, не халтурь.

– Везде мой, – кусаю его за выступающий бугорок мышц вдоль позвоночника и скольжу руками к груди, спускаясь всё ниже.

– Так, стоп, – перестаёт ржать, перехватывая мои руки. – Я отпросился у матери на три минуты.

Плотно смыкаю губы, ткнувшись лбом в его спину. Стоически давлю смех, но отнюдь не от того, что щажу его мужское самолюбие. Просто даю ему в полной мере осознать, как он звучит, прежде чем разрываю душевую заливистым хохотом.

– Ох ты у меня попляшешь, ведьма… – тянет зловеще, разворачиваясь ко мне с таким свирепым лицом, что я начинаю смеяться ещё громче. – Ты даже не представляешь, что тебя ждёт, – продолжает грозить, покачивая головой в явном осуждении. – Даже не представляешь, как попала, девочка.

– Ну, стреляй, – посмеиваюсь, тыкаясь животом в его эрегированный член.

– Потерплю, – усмехается так коварно, что я сразу же жалею о содеянном и с постыдным визгом пытаюсь удрать, но не успеваю дотянуться даже до дверцы душевой, как он перехватывает моё запястье, закладывая руку за спину и ставя в крайне затруднительную для побега позу. – И ты потерпишь.

Трётся о мою промежность своим агрегатом, сминает свободной рукой попу, на себя тянет, возбуждает и, демон такой, сам уходит, на прощанье приложив пятерню к ягодице.

– Гад, – ворчу, выкручиваясь в талии и любуясь пылающим красным отпечатком его ладони.

Всю жизнь его изводить буду. Вот прям всю. Прям каждый день. Он ещё не знает, какой сюрприз я ему приготовила за прощание с Валерией в клубе.

Прощание? – подковыривает внутренний голос ядовито.

Конечно, прощание. Как иначе? – в очередной раз убеждаю саму себя.

Конечно, прощание. Не смотря на все эти сообщения.

Выхожу, всё же, подавленной. Беру в руки мобильный и сердце пропускает удар.

Noname: Завтра первое УЗИ. Увидим нашего малыша. Прислать снимок?

Noname: Конечно, пришлю! Мерзкая дрянь! Сука! Тварь! Разлучница!

Noname: Скоро он узнает, что твой найдёныш не его! Всё узнает! Или, думала, самая умная?! ХА-ХА-ХА!

Блокирую экран и делаю глубокий медленный вдох. Нервничать мне никак нельзя. Нельзя терять самообладание. Нельзя позволить даже ничтожной части этого яда проникнуть в меня.

Но, вопреки всем уговорам, вопреки доводам разума, вопреки фактам, которые удалось собрать, вопреки голосу сердца, меня нездорово так трясёт. Кишки противно тянет, в узлы тугие скручивает, словно это не мои собственные внутренние органы, а змеи. Клубок из десятков жалящих кобр, шипящих и извивающихся в тесном пространстве. Придушить бы каждую…

– Я не одна, – говорю вслух.

Вновь лезу в телефон и отправляю сообщение Панфилову.

Linda: Будь начеку.

Слава: Всегда!

Мотаю головой, разбрызгивая воду с волос в разные стороны вместе с отравляющими мыслями, привожу себя в порядок, напевая под нос весёленький мотивчик, натягиваю шорты, майку и улыбку и спускаюсь вниз, где вовсю кипит жизнь.

Шум, гам, беготня, визги… один Куманов застыл у мангала с мобильным в руке, старательно набирая сообщение.

Подхожу со спины и встаю чуть сбоку, заглядывая в экран. Успеваю выцепить взглядом начало сообщения, что он отправил последним, прежде чем он оборачивается, сразу же пряча телефон за спину. Как ребёнок…

– Дай сюда, – отбиваю жёстко, протягивая руку.

– Линда, это только по делу, – морщится, отступает. – Не нужно тебе этого читать.

– Я сама решу, что мне нужно читать, а что – нет, – шиплю на него, подбираясь ближе мелкими шажками. – Телефон.

– Блядь… – выдувает тихо. Запускает пальцы одной руки в волосы, продолжая держать вторую за спиной, явно пытается придумать предлог для неповиновения, но вместе с этим совершенно отчётливо осознаёт, что я не отстану. – Отдам при условии, – пытается нивелировать ущерб, который, вне всяких сомнений, причинит.

– Уверен, что ты в том положении, чтобы выдвигать условия? – интересуюсь по максимуму язвительно.

– Линда, я серьёзно, – в самом деле серьёзный. Да и мне, по чести, читать его переписку с любовницей никакой охоты нет, но так надо.

– Я тоже, – требовательно качаю рукой, жестом повторяя приказ.

– Ты должна мне верить.

– Я тебе ничего не должна!

– Блядь, не начинай, а? – вспыхивает раздражением, заталкивая мобильный в карман шорт нежно-голубого цвета. У Эмира, что ли, стрельнул? Идут ему необыкновенно. Льняные, стильные… Так! Соберись! – Неправильно выразился, – идёт на перемирие, сбавляя градус беседы. – Хочу, чтобы ты мне верила. И доверяла.

– Хоти, я ж не запрещаю, – ехидничаю совершенно бесстыдно и в нетерпении загибаю-разгибаю пальцы.

Нервно ведёт кадыком, выуживает сотовый, снимает блокировку и камнем опускает на мою руку.

– Это – часть плана, – вдалбливает значимым голосом, прямо глядя мне в глаза. – Просто доверься мне.

Читаю.

И ведь знаю же, что правду говорит. Знаю, что она лжёт, что играют и с ним, и со мной. Знаю план его, подслушала их разговор с Матвеем на крыше. Всё-всё знаю, а в глазах всё равно слёзы встают.

Леруня: Я так волнуюсь! Вдруг что-то не так?

Павел: Не дури, Лерунь. И меня не накручивай. Все ОК.

Леруня: Всё равно… на сегодня точно записи не было? Не могу дождаться!

Павел: Сегодня дела. Не психуй, тебе нельзя.

Леруня: Я тебя люблю!

Павел: И я тебя.

Леруня: Сильно?

Павел: Само собой.

Леруня: И нашу малышку?

Павел: Больше жизни.

– Хватит, – резко вырывает телефон из моих рук и, вполне отчётливо скрипя зубами, заталкивает в карман. Притягивает к себе и выжимает в свою грудь. – Мне омерзительно всё это писать, но так надо.

– Записывать её в телефоне «Леруня» – тоже? – проговариваю медленно и чувствую, как его руки опускаются под собственной тяжестью.

– Я объясню, – хрипит взволнованно.

– Нет… – шепчу, делая шаг назад, – ты прав, с меня хватит.

– Линда, – нервно выталкивает моё имя, пытаясь ухватить за плечо, но я выворачиваюсь и иду к дому, постепенно ускоряясь. – Линда! – рявкает, прежде чем я захлопываю дверь за своей спиной.

Спокойно. Спокойно. Спокойно.

Сердце долбит в висках. Дыхание прерывистое, неглубокое. Руки противно дрожат, на лбу выступила испарина. Нервничаю дико. А ведь мне нельзя… я должна быть спокойна, уравновешена. Я обязана!

Вижу через окно как он идёт к дому. Уверенный, решительный, точно знающий, что окажется правым. Сбегаю на второй этаж, закрываюсь в ванной, обкусывая губы и ожидая, когда он начнёт ломиться.

План у него… знаю я все его планы! Ни за что он Глеба под суд не отдаст. Убьёт его. Сразу же, как найдёт, ни секунды колебаться не будет. Это даже Солнцев понял, когда узнал, что братец сделал, от того и дал показания, слово в слово повторив то, что велел Панфилов. Что Славе нашептала я. У меня свой план.

– Линда! – грохнул кулаком в дверь с такой силой, что я подпрыгнула на месте, прикусив губу. – Дай объяснить! Открой чёртову дверь! – молчу и он продолжает орать: – Она спросила! Спросила, как записана! На слово не поверила, делал скрин! Лерка она! Всегда была записана как Лерка! Слышишь?! Выйди и я покажу переписку!

Да видела я… Он уснул – я в его телефон. Пароль ещё в первый вечер вместе спалила, а пока он был в больнице, изучала содержимое. Всю их переписку читала, с самого начала, все её жалкие сообщения, всю его холодность. Даже понимаю её в какой-то степени, сострадание всегда было моим слабым местом.

Открываю дверь, незаметно для него провожу языком по губам, не размыкая их, ощущая солоноватый металлический привкус.

– Линда, ну какого хера… – бормочет, приваливаясь плечом к косяку.

В глазах столько боли… столько страданий…

Я – чудовище. Но я должна думать в первую очередь о будущем. Своём и своих детей. Растить двоих от заключённого? Нет, спасибо.

– У меня кровь, – не вру, привкус её чувствую, от того язык почти что слушается. – Мне надо к врачу.

– Кровь? – встаёт прямо, по струнке, сглатывает. Ужас в глазах, натурально, без преувеличения. – Где?

– Не где, а откуда, – поправляю туманно, но, судя по тому, как резко меняется его голос до приторно-ласкового, понял он меня правильно. Именно так, как мне было нужно.

– Сейчас поедем в больницу, и врач скажет, что всё в порядке.

Господи, прости.

– Я поеду одна.

– Нет! – рявкает, сталкивая брови у переносицы. – Ни в коем случае, – добавляет мягче. – Одна не поедешь.

– Мне даже смотреть на тебя больно, – шепчу абсолютную правду.

Больно так мучить его, больно видеть животный ужас в его глазах, больно от того, что ему ещё предстоит пережить. Надеюсь, он когда-нибудь простит меня. Я не смогу растить двоих от уголовника. Я с одной-то едва управлялась. Я одну-то еле выносила. Я одну-то едва не потеряла… никогда не забуду тот ужас, что я пережила, услышав страшное слово «обвитие».

– Мот отвезёт… – сипит, отступая. – Собирайся, скажу ему.

Никогда не видела его таким раздавленным. Не физически, нет, доставалось нам обоим всегда по полной: судьба на тумаки не скупилась никогда. Морально. У самой душа с телом расстаётся, у самой сердце сжимается, но из него точно жизнь откачали. Идёт, словно марионетка. Словно управляет кто, плечи опущены, едва ноги переставляет.

Любимый мой… родной… прости. Прости меня! Не смогу я так. Не смогу…