Глава 29

Дерьмовый, всё-таки, у меня был план.

© Павел Куманов

Дочь с маниакальной настойчивостью ходит за Марком, я – за дочерью. О том, что предстоит завтра даже не думаю, все мысли занимает исключительно Линда. Нахера я позволил ей прочитать? Почему сам вложил в её руку бомбу замедленного действия? Что мной вообще двигало? Какой бес нашептал, что ей не будет больно? Что она лишь хмыкнет, отмочив какую-нибудь дурость? Она же беременная, чёрт меня дери, беременная! Гормоны беснуются, нервы и без того натянуты до предела, плюс ко всему, она – женщина. А женщинам, как известно, свойственно накручивать. Всем, блядь, известно, кроме меня, дебила конченого!

С отвращением к самому себе сплёвываю в сторону и в очередной раз тянусь к пачке сигарет Эмира, так неосторожно оставленной у мангала. Или специально. Похер. Прикуриваю, затягиваюсь и прикрываю глаза, позволяя очередной порции яда проникнуть в кровь.

– Да хорош уже… – слышу из-за спины расстроенный голос Чекалина. Затягиваюсь поглубже. – Слушай, это ерунда, – в сотый раз пытается втереть мне свою правду. – Обычное дело, отвечаю, мне можешь в этом вопросе верить на все сто, мы с женой семнадцать кругов ада уже прошли. Медицина не стоит на месте, клиника проверенная, УЗИ, пара анализов, к вечеру уже вернётся.

– У Оксаны тоже было, – подтверждает Филюк значимо. – Тоже задёргались, оказалось – херня.

– Ага, – тяну вместе с дымом, просто чтобы хоть как-то отреагировать на искреннюю поддержку. – Всё тип-топ, – сиплю на задержке дыхания.

Из-за ворот раздаётся автомобильный сигнал, и Эмир выходит из дома с трубкой у уха и пультом во второй руке, а я поджимаю яйца в ожидании плохих новостей. И то, что они будут именно таковыми, сомнений нет никаких. Нутро огнём горит.

Матвей выходит один, громко хлопая дверцей. Смотрит затравленно, зажмуривается на мгновение, подготавливаясь, дёргается всем телом, но шаг навстречу так и не делает.

Иду сам, печатая шаг. Друга взглядом прожигаю, как будто это он корень зла, но причину для бешенства имею вполне обоснованную, с рыком выталкивая ему в лицо:

– Какого хуя ты оставил её там одну?!

– Она не одна, – с трудом разжимает челюсти Мот, принимая мой взгляд. – С Панфиловым.

Сжимаю пальцы в кулак и замахиваюсь, чтобы от души врезать ему в нос, но мою руку перехватывает Эмир.

– Я тебе, сука, доверил! – ору Матвею в рожу, окончательно сатанея и брызжа слюной. – Тебе! Отъебись ты! – дёргаю рукой, по касательной задевая плечо Мота и тут же набрасываюсь на него: – Ключи!

– Хуй ты куда поедешь, – отзывается тот спокойно. Хмурится только, в остальном как будто вообще, блядь, не с ним разговариваю. Только рот открываю, только воздухом лёгкие наполняю для марш-броска по его нервам, как он продолжает: – Она просила не приезжать. И не звонить. Ночь под наблюдением, дальше по обстоятельствам.

– Ты, блядь, нормальный вообще? – теперь ржу. Хоть куда-то перенаправить ту слепую ярость, что бушует за грудиной. Рёбра, нахер, трещат от сгустка неистовой злобы, ежесекундно разрастающегося до аномальных размеров.

– Не приезжать, потому что будете в одном месте и станете слишком лёгкой мишенью, – растолковывает, уверен, её словами и, мать его, с расстановками. – Не звонить, потому что будет переживать и станет только хуже. Панфилов, потому что выставил у палаты служивых. И… врежь мне, а? Тошно пиздец.

Руки опускаются, а кулаки разжимаются. Грудак только вибрирует, как будто ломится кто-то изнутри, помогая себе стенобитным орудием.

– Ещё кое-что просила передать, – делает очень аккуратный заход и кивает Эмиру, чтобы отошёл. Напрашивается, падла. – Цитатой.

– Ну? – хриплю, слабо шевеля пальцами в разминке.

– Если ты отступишь от своего плана – уважать перестану. Если оставишь дочь и подставишься – сама закопаю. У Чекалиных во дворе.

Пару секунд обрабатываю полученную информацию. Нет, я не тупой. В экстренной ситуации реагирую молниеносно, решения принимаю радикально, безошибочно и без сожалений. Но не когда она диктует условия. Не когда её образ стоит перед мысленным взором. Не когда её голос долбит по барабанным перепонкам.

– Под вишней, – выдыхаю с нервным смехом, припоминая её давнюю угрозу.

Как же хороша она была в тот момент… злющая дерзкая валькирия, вышедшая на тропу войны. Спасать тогда меня приехала, воительница моя. Всех на место поставила, меня из дерьма вытащила, Чекалина бизнесменом заделала, женила, из Кошелева добропорядочного гражданина общества слепила, Филюку пинок скорости отвесила, пообещав солнечных малышей, Ленку с Матвеем свела, блудливые руки Арсения новым делом заняла, мать мою уберегла, Эмира с семьёй примирила, себе ребёнка забацала, со всем справилась и слиняла [1].

Так, секундочку…

Под черепушкой заскрипели ржавые шестерёнки, приходя в движение. Мозги зашевелились, принося ощутимый такой дискомфорт своими нерасторопными и пока хаотичными перемещениями. Прошлое нахлобучило, приглушая звуки, перед глазами замаячили картинки её безрассудств, под ложечкой противно засосало.

Она неуправляема. И я её прикончу.

– Убью ведьму, – проговариваю вслух, вызывая недоумение у окруживших меня мужиков. Сам себя слышу, но с собой даже не отождествляю, таким собственный голос кажется отчуждённым. – Придушу голыми руками, – упорно гну свою линию, странным образом начиная улыбаться. – Стопудово прикончу. Пизда рулю.

– Давай ты успокоишься… – начинает было Миха, но под моим взглядом затыкается.

– Ты выглядишь неадекватно, – морщится Мот.

– Надежда штурмует мангал, – ловко переключает моё внимание Эмир.

– Блядь, – брякаю коротко и несусь спасать чугунный шедевр, громко запевая: – Надежда, мой компас земной! – подхватываю её на руки в последний момент и вздыхаю: – А удача – награда за смелость. Мамочка твоя очень смелая.

– Смеяя, – важно повторяет доча.

– И получит на орехи.

– Паючит. На аехи.

– Как и ты, если ещё раз подойдёшь к горячему мангалу, – строгий голос, брови в кучу, но моим мелким девчонкам на все мои ужимки, как обычно, класть.

– Неть, – отчаянно мотает кудряшками. – Не паючит.

– Паючит-паючит… – выдуваю протяжно, копируя её картавость, но, зато, вместе с частью напряжения.

Выбираю направление и иду подальше от опасного сооружения.

– Не паючит, – начинает хныкать со слезами на глазах. – Туда-а-а… – тянет ручки за мою спину.

– Никаких туда, – режу коротко и максимально строго, обливаясь кровавыми слезами из-за её надуманных. – Обратного пути нет.

Обратного пути нет.

Если вмешаюсь сейчас – чёрт знает, чем всё может обернуться. Одной ведьме известно, что в её голове. Что там за гениальный план родился, что она так безжалостно вонзила кинжал мне в спину, даже представить не могу. Остаётся только следовать своему собственному, по её же, блядь, указке. Немыслимо!

Чувствую, как накрывает раздражением. Как под куполом из собственных давящих мыслей оказываюсь, постепенно уменьшающимся в размерах. Как кислород вытесняет изобилием душащих негативных эмоций, заполняя всё пространство вокруг меня. И злость там на её безрассудство, и обида, что обвела вокруг пальца, и страх за её безопасность, и недоверие к чёртовому вездесущему Панфилову, и снова страхи и тревожность, и снова злость.

– Сейчас всё совершенно иначе, Павел, – Эмир кладёт лапу на моё плечо и второй рукой щекочет дочери животик. – Она предупредила. Нонсенс.

– Сильно сомневаюсь, что планировала, – отбиваю глухо, но не могу не улыбнуться, глядя на то, как хихикает и жеманничает доча.

– Уверен на двести процентов, что не планировала, – с такой же туповатой улыбочкой вещает Эмирчик, – но передумала. О чём это говорит? О чём, красавица? – уже к булке подкатывает, меня вообще как будто не существует.

– О чём? – сам для себя существовать перестаю, когда малышка смущённо зарывается в мою шею и обхватывает крошечными пухленькими ручками. – Я, нахрен, таю, – признаюсь другу шёпотом, прислоняясь щекой к голове дочери.

– Охотно верю, – ухмыляется с хитрым прищуром. – А говорит о том, что дрогнула наша железная леди. Могла размазать тебя, но пощадила. Что это, если не доказательство любви? Раньше не церемонилась.

– Страх, что за всё придётся платить, – ворчу привычно, но на душе значительно теплеет.

Какой я всё-таки нежный. Не блевануть бы ненароком.

– Не гони, – ухмыляется наглый чёрт и резко выхватывает у меня из рук мою Кнопку, тут же подбрасывая в воздух выше своей головы.

– Полегче! – вырывается из меня трясущаяся за своё драгоценное чадо мамаша, в то время как сердце перестаёт биться, пока он её не ловит. – Ещё раз так сделаешь, башку откручу! – возмущаюсь так громко, что начинают потешаться мужики, но мне похер. Жму к себе свой шоколадный батончик, кидая на каждого по очереди злобный взгляд. – Идите лесом.

У Эмира пацан-ровесник. У Филюка ещё двое, чуть помладше. У Михи тоже мальчик вот-вот будет. Посмотрим ещё, кто будет смеяться последним. Моя пуговица – самая красивая на всём белом свете.

Пиздец как гордо задираю подбородок и сваливаю в дом, преисполненный достоинством. Достаю карандаши и раскраску и до самого ужина рисую каракули на радость дочери.

– Паш, стол накрыт, – непривычно ласково зовёт Лилька, касаясь моего плеча. Отрываюсь от своих художеств и вижу её смущённую улыбку. – Чего? – отчаянно краснеет, увиливая от зрительного контакта. – Ты милый. Никогда бы не подумала… пойдём уже.

Приём пищи, купание, переодевание – знакомо, справляюсь без труда. С укладыванием начинаются непредвиденные заморочки.

– Песенка, – капризничает малышка, – мама. Петь. Песенку.

– Пашенька, давай я… – влезает мать, но я выпроваживаю её, выключая верхний свет и включая ночник.

– Сегодня только я, – поясняю доче, отчаянно труся.

Не, ну я, конечно, пою. Иногда даже с удовольствием, когда бухой или Сирена моя на подпевках. Но вот чтобы так, специально, да что-нибудь заунывное… Гуглю из-под полы, нахожу ту самую песню, что слышал от ведьмочки, затягиваю.

Через пару минут делаю снимок спящей дочери и без излишних внутренних колебаний отправляю Линде. Не хвастаюсь, нет, хотя, безусловно, доволен собой чрезмерно. Просто не хочу, чтобы она нервничала. Просто хочу, чтобы следовала своей, вне всяких сомнений, дикой задумке с уверенностью. Просто хочу, чтобы расслабилась и отдохнула перед решающим марш-броском. Чтобы сосредоточилась. Чтобы зарядилась. Чтобы была начеку. Чтобы берегла себя.

В ответ получаю фото оттопыренной нижней губы со свежей ранкой.

Ну вот стерва же. Стерва, как ни крути. Кровь у неё, видите ли!

Отпускает моментально. Всё напряжение стремительным потоком мчит из окаменелых мышц к кожному покрову и просачивается через поры, покидая моё тело.

Я всегда был движущей силой. Мускулами. Разящим кулаком. Молотом возмездия. Она – мозг. Она – хитросплетение судеб, супермощный компьютер, обрабатывающий терабайты информации в секунды. Она ловит из космоса такие сигналы, так чутко реагирует на внутренний мир даже самого конченого отморозка, что можно только восхищаться. Стоит только посмотреть на любого из мужиков, что сейчас находятся со мной под одной крышей. Именно она собрала нас всех, скрупулёзно выбирая из общей массы головорезов. Она вывела в люди, она увидела потенциал. Просто потому, что она видит насквозь. Сразу душу, игнорируя упаковку из плоти и крови. Она – моя сладкая сумасбродная ведьма.

На жопу не сядет. Клянусь, не сядет.

Ночь без сна, в мыслях, в душевных метаниях, но на утро, вопреки всему, чувствую себя бодро. Синяки под глазами от усталости отлично гармонируют с теми, что ещё не успели сойти от побоев, щетина и несвежая футболка с чужого плеча, пропахшая моей красавицей, довершают образ. Кажется, будто готов ко всему. Конечно, блядь, кажется.

Клинику для «УЗИ» выбрал знакомую Лерке. Знакомую от Иры, неоднократно лежавшую там на сохранении. Ту самую, в которую поехала Линда. И от одного этого выкручивало внутрянку так беспощадно, что полноценно дышать не мог.

– Я уже нихуяшечки не понимаю, – задвигает Мот, ставший на ближайшие полтора месяца моим личным водителем, – но жопой чую какой-то лютый пиздец. Прям вот лютый. И прям пиздец.

– Правильно чуешь, – подтверждаю без особой на то охоты. Вообще рот открывать никакого желания не имею.

– Понял, – вздыхает отрывисто и впредь не донимает досужими разговорами.

Чуть не грохнул его пару лет назад. Если бы не Линда, если бы не вмешалась, точно бы сделал что-то такое, о чём жалел бы всю оставшуюся жизнь. Может, и не убил бы. Может, и не причинил бы существенного физического урона, но точно бы оттолкнул. И остался бы совершенно один в своей кромешной темноте.

– Мужик, я пиздец как тобой дорожу, – выталкиваю неосознанно, но с чувством.

– В бардачке пачка салфеток, – стебёт привычно, но выносит дополнением: – Передай, будь душкой.

Резко начинаем ржать. Сука, до слёз прям, на столько этот напряг доконал. Тачка по полосе гуляет так, будто водила бухой в дрова, косые мышцы скручивает, скулы сводит, но остановиться в ту минуту нереально.

В следующую друг хмыкает:

– Нездорово.

Улыбка медленно сползает с моего лица, пока Матвей размеренно вкатывает своего монстра «Chevrolet Tahoe» на парковку у клиники.

– Окна её палаты на какую сторону? – уточняю с хрипотцой.

– На эту. Четвёртый этаж, пятое слева.

Выхожу. Смотрю.

Ни черта, конечно же, не вижу. Но знаю, что она смотрит в ответ. Просто знаю. Секунда и я отвожу взгляд, переключаясь на Лерку, поджидающую у входа в облегающем платье, через которое вполне явственно проступает очертание небольшого округлого и явно накладного живота.

Не хочу к ней подходить. Хочу забрать Линду и свалить нахер. Чутьё настойчиво требует соблюдать дистанцию. Синяки, ссадины и три непредусмотренные природой дырки в брюхе молят о пощаде, заходясь бешеной пульсирующей болью. Но я иду. Потому что так велела поступить Линда.

Никакой записи к врачу, конечно, нет. Это знаю я, это знает, судя по вполне осмысленному взгляду, и Лера.

А взгляд-то осмысленный… – пытается подтолкнуть к какой-то мысли внутренний голос.

– Прости… – шепчет Лера одними губами, когда я подхожу ближе.

Сглатывает, моргает, роняя слёзы на щёки, и протягивает мне беспроводной наушник. Второй – в её ухе.

– Какая трогательная встреча, – противно посмеивается Глеб, едва я вставляю гаджет. – Ну же, положи руку на животик, порадуй меня.

В Леркиных глазах плещется настоящий животный ужас. Её мелко трясёт, губы кривятся в попытке не разрыдаться, а до меня наконец-то доходит, как жёстко я заблуждался.

– Всё будет хорошо, – говорю глупой ревнивой девчонке. Лера мелко кивает и хватает меня за руку, впиваясь в ладонь острыми ногтями. – Дура ты, Лер, – вздыхаю беззлобно, и она снова кивает, шмыгая носом и вытирая второй рукой слёзы.

– Да-да, – начинает злиться садист мне в ухо, – руку на живот!

Кладу. Тикает.

– Приятно, не так ли? – потешается ублюдок. – А теперь, если не хочешь, чтобы твою девку собирали по кусочкам, ты будешь делать всё, что я скажу.

Дерьмовый, всё-таки, у меня был план.

[1] Подробнее в книге «У меня проблема. Ты».