Глава 32

Жизнь моя. Душа моя. Мой мир. Моё всё.

© Павел Куманов

– И что мы будем с этим делать? – поднимаю резиновый агрегат с прожилками вен с пола и помахиваю им на манер волшебной палочки. Ну прямо феечка.

– Предложения? – жеманничает моя будущая невеста и скромно опускает взгляд в пол.

Пиздец скромница, конечно. С её-то прикидом и явным намёком на анал.

– Ну-у-у… – протягиваю, пытаясь определиться, в каком из отверстий лично мне больше хочется оказаться. – Так сразу, наверное, не стоит.

– М-м-м… наверное… – соглашается, но разочарованные интонации в голосе уловить успеваю.

Сказать, как накрывает?

– Иди сюда, ведьма ты моя развратная, – рычу, подхватывая её под бёдра. – Хочешь, чтобы во все дырочки тебя отымел?

– Хочу… попробовать, – задвигает туманно, – но не знаю, понравится ли.

– Тогда сначала по классике, – принимаю волевое решение и несу её в комнату.

Кровать хочу. Комфорт. Мне, сука, тридцать семь, а не семнадцать, чтобы свою женщину у стены по-быстрому пялить. Да и… вся ночь впереди. Подмогу на девять утра уже вызвал, шикуем.

От одной мысли, что такой будет вся моя жизнь, качественно так ведёт ещё по пути до ложа любви. Любви, что б ей! Мог я ещё месяц назад такое вообразить? Точно нет. Фантазировал, врать не буду, хоть и тормозил себя, чтобы не ухать с головой в мир иллюзий и несбыточных надежд, а потом – хоба! – и у меня разом всё. Больше, чем мог позволить себе мечтать. Она, та самая, единственная, дочь, моя, нереальная, и… ещё шкет. Без разницы, на самом деле, мальчик или девочка. Просто по приколу подтравливать Линду, теряющуюся рядом с мелкими бубенцами.

Я в раю.

И станет только лучше.

– Как же я тебя люблю, – рычу, скулю, стону, всё разом, всё вперемешку. – До одури, маленькая, до смерти, всю жизнь на руках тебя буду носить, всю, ведьма моя сладкая, всю…

Устраиваю на кровати, окидываю её взглядом и так широко улыбаюсь, что скулы сводит.

А она краснеет, смущается своего одеяния, даже в образе Госпожи умудряется выглядеть очаровательной и милой. Ну что за женщина… ведьма же. Ведьма!

– Паш, хорош глаза пялить, – бубнит, неловко сводя колени.

– Разоделась – терпи, – хмыкаю, опускаясь на кровать в её ногах. – Вот это – перебор, – тяну её за каблук, стаскивая поочерёдно каждую туфлю. – Остальное… м-м-м… – причмокиваю, мечтательно прикрывая глаза, но заставляю себя попридержать коня, – но тоже мимо кассы. Не сегодня.

Медленно её раздеваю. Куда спешить?

Отцепляю чулки, поддеваю крючками указательных пальцев, собираю капрон в гармошку, скользя свободными пальцами по стройным ножкам. Подношу голую ступню к губам, целую её пальчики, поглаживая икры. Никогда ничего подобного не делал, ни с ней, ни, тем более, с другой женщиной, нет какого-то фетиша, не трясёт в припадках страсти, просто хочу целовать её везде. Везде отпечаток своих губ оставить, всю клеймить, только моя, целиком и полностью.

Когда добираюсь до бёдер, Линда прогибается в пояснице, разводя колени в стороны. Знаю, чего она хочет, сам вот-вот свихнусь от желания, но я только начал.

– Не торопись… – шепчу ей в лобок и едва касаюсь нежной гладкой кожи губами.

– Пашенька, не мучь меня… – стонет, приподнимая бёдра и запуская пальчики мне в волосы. Только ради этого стоит терпеть все эти новомодные стрижки вместо привычного и удобного «ёжика». – Разочек по-быстрому, а потом делай всё, что хочешь. Всё, Паш, что угодно, на всё согласна!

– Ты и так на всё согласна, – хмыкаю нагло, и она тут же приподнимается на локтях, глядя на меня мутным от возбуждения, но таким укоризненным взглядом.

– Что б тебя, дьявол! – выпаливает, падая обратно, и заводит руки за голову, цепляясь обеими за подушку. Подготовилась. Заземлилась. Не поможет.

– Тебя, маленькая, тебя… – посмеиваюсь, хотя, вообще-то, не до смеха.

На части рвёт. С каждым новым прикосновением губ к её телу сотрясает внутренний мир. Яйца поджимаются, семяизвержение сдержать всё труднее, а я, между тем, ещё даже не снял с неё чёртову портупею.

Голая должна быть. Абсолютно голая, максимально раскрытая, до неприличия мокрая. Хотя, какие тут, к чёрту, приличия?

Стискиваю её грудь, захватываю губами твёрдый сосок, кружу по нему языком и выбиваю из неё такой сладкий стон, что едва сам не кончаю. Как же она стонет… ничего сексуальнее не слышал, ничего чувственнее, ничего музыкальнее.

– Пашенька, поласкай меня внизу, – просит тихо, и сама находит точку соприкосновения. Трётся промежностью о мою ногу и поскуливает от удовольствия.

– Остановись, – хриплю ей в грудь, дерзко прикусываю сосок, но это лишь распаляет обоих, лишь усиливает желание.

– Боже, как хорошо-о-о… – мычит ведьмочка, выпячивая грудь, но послушно замирает.

Сглатывает. Часто дышит. Закусывает нижнюю губу.

Спускаюсь к её животу и делаю глубокий судорожный вдох. Там, внутри, часть меня. Наркотическая пыль моментально бьёт по ноздрям, проникая в кровь, в клетки, в ткани. Молниеносное проникновение в каждый внутренний орган. Беспардонная оккупация нервных окончаний. Рейдерский перехват управления.

– Блядь… – смеюсь, поглощённый своим сумасшедшим приходом.

В сферический вакуум погружаюсь, наполненный лишь восторгом, голографические блики перед глазами, ведёт от этого многообразия цветов, от переливов, от искажений двинутого на ней рассудка. Ласкаю её тело, она же своими объёмными стонами ласкает мою душу, сбивает копоть, отмывает грязь, до скрипа чистоты, до кристальной ясности, до абсолютной уверенности в завтрашнем дне.

На моём мизинце – то самое обручальное кольцо. Она не просила его больше, я не предлагал. Момент должен быть идеальным, не после моего признания, точно нет. Скоро.

Нависаю над ней, сцепляясь взглядом. Убираю волосы с её лица и прошу:

– Не закрывай глаза.

Касаюсь разбухшей головкой члена её влажных складочек, и она приоткрывает ротик, жадно заглатывая порцию кислорода.

– Люблю тебя, – говорю, казалось бы, очевидные вещи, но замечаю, как по её телу летит дрожь, поднимая волну мурашек.

– Люблю тебя, – шепчет в ответ, и по всему моему организму несутся трескучие разряды тока.

Мысленно опускаю каску сварщика, чтоб сетчатку не выжгло к хренам от разлетающихся от нас искр, проскальзываю членом во влагалище и сам же первым не выдерживаю, прикрывая глаза. Слепым котёнком ищу её мягкие губы, испариной покрываюсь, пытаясь двигать бёдрами осторожнее, погружаясь в неё всё глубже с каждым новым толчком, а не насаживать на себя с дурным напрочь «эге-гей!», некстати начавшим отбивать в голове.

Чувствую, как накатывает. Как напрягается её тело, готовясь сделать фатальный для нервных окончаний выброс. Как пульсирует плоть, как раскаляется кожа, думаю, что крепко держу штурвал, что управляю этой лодкой, уверен, что раскачиваю сам, до последнего уверен. Наивный, блядь. Электрическим штормом хлипкий плот накрывает, бушующей стихией, сверхъестественной, всемогущей, сметающей к чертям все препятствия, поглощающей всё живое.

Хотел в оргазме её окольцевать, но самого так нещадно скрутило, так сотрясло, что лишь отдышавшись смог стянуть со своего пальца кольцо и надеть на её безымянный.

– Как влитое, – улыбается с закрытыми глазами, прокручивая колечко большим пальцем.

– Не посмотришь? – покрываю чередой нежных поцелуев её лицо.

– Потом… – шепчет, выгибаясь и вжимаясь в меня грудью. – Люби меня…

– Да я люблю, Линда, люблю… – вздыхаю, начав двигаться внутри неё, постепенно наращивая скорость, – но сначала трахну. Эге-гей, блядь.

Смеётся надо мной, чертовка.

Правда, недолго.

Секс, душ, секс в душе, стакан воды, стол, подоконник, диван в гостиной, пресловутая «пыточная», озорной шлепок плётки по ягодицам, на этот раз, к счастью, по её, кровать, снова душ, утро.

– Я хочу спа-а-а-ать… – хнычет Линда, сжимая в руке мой стояк и абсолютно без энтузиазма надрачивая. – Ты маньяк, ясно тебе? Чёртов маньяк, ты затрахал меня уже, а мы ещё даже не поженились!

– Ты течёшь. Сама провоцируешь, – отбиваю атаку из последних сил.

И, нахрен, выключаюсь.

– Вот гад, – слышу её шипение сквозь сон и невежливые толчки в спину. – Просыпайся давай, Надя встала!

– Надя! – подскакиваю с кровати и прикрываю хозяйство подушкой.

– Я пошутила, – ухмыляется стерва, блаженно потягиваясь и демонстративно зевая во весь рот. – Просто не смогла уснуть и было завидно.

– Хана тебе, мелкая! – грожу возмущённо и бросаю беглый взгляд на часы.

– Скоро проснётся уже, – подтверждает мягко и тянет ко мне ручки. – Поцелуй меня и оденься, Давид.

Давид. Запомнил. Где-то через месяц завёл тетрадку, куда скрупулёзно записывал все имена собственные и нарицательные, которыми она меня щедро награждала. С пометками, по какому поводу. На первую годовщину, когда я вручил ей её в качестве подарка, мы насмеялись на год вперёд.

– Командирша нашлась, – ворчу и в знак протеста сначала одеваюсь, а уж после – целую.

Да, я бунтарь. И, походу, всю оставшуюся жизнь буду отстаивать своё право иметь яйца.

– Так как ты догадалась на счёт Лерки? – спрашиваю уже позже, с набитым ртом.

– Ш-ш-ш! – шикает на меня гремучкой, зажимая мой рот ладонью.

Воровато оглядывается через плечо и заталкивает в рот огромный кусок пирога. Активно работает челюстями и успевает проглотить аккурат в тот момент, когда в кухню влетает доча, всем своим видом демонстрируя вопрос, которого мы опасались.

– А чё это вы тут жрёте?! – читаю в голодном взгляде малышки, пятнадцать минут назад умявшей приличную такую порцию крутой овсянки с фруктами. Но главная претензия, конечно же, заключалась в другом. И звучать она должна была примерно так: – Без меня!!!

– Ам-ам-ам, – в реале выдаёт Надюша и, клянусь, принюхивается.

– Чего ам-ам? – невозмутимо блефует Линда, дёргая меня за руку и прикрывая мной столешницу с остатками благоухающей домашней выпечки, которую привезла матушка. – Ничего нет. А ты только позавтракала.

– Е-е-сть! Ам-а-а-ам! – беззастенчиво капризничает доча.

– Может, не наелась? – предполагаю шёпотом, губами практически не шевелю, боясь спалиться перед заглядывающим в рот ребёнком.

– Ага, – хмыкает ведьмочка ехидно, – на неё прям смотришь и видно – недоедает.

– Надюша! – громко ахает мама из гостиной. – А что это такое?! Иди скорее сюда, посмотри! Ого-о-о!

Любопытство пересиливает, Надюша мчит на зов, мы выдыхаем, Линда ворчит:

– Запрещёнку жри быстро и молча. Закон джунглей, Маугли.

Давлюсь пирогом и смехом, но вопрос в голове держу и повторяю его, едва оказываемся в спальне, нагло оставив дочь на попечение бабушки.

– Видео с камер на доме, – морщится Линда, кутаясь в пушистый халат. Мне же хочется с себя кожу содрать, чтоб хоть немного охладиться. – Нашли момент, где Лера оставляет записку. Девушка, вроде как, на эмоциях, плюс наркотики, но есть нюансы. Вопрос номер один: где она взяла булыжник? Двор вылизан похлеще твоих яиц, и я знаю о чём говорю, – моё лицо неминуемо озаряет широкая довольная улыбка, а вышеупомянутые подбираются от воспоминаний и в наивном ожидании незамедлительного повторения. – Вопрос номер два: где она взяла бумагу и ручку? Ответ один – подготовилась. Как-то уже и пропадает нотка истеричности, там холодный расчёт. Да и то, как она это сделала… осмотрелась, чтобы не попасться, взяла в обе руки, приложила к стеклу, достала заранее написанную записку… Кстати, почему сигнализация не сработала?

– Да её нет, – отмахиваюсь беспечно, – как и храбрых лезть в мою тачку. Ну и что, что подготовилась? Хотела сообщить эффектно. Учитывая, что это брехня, пострадала только тачка, а не моя харя.

– Ты рассуждаешь как мужик. А я – как беременная от бабника, переключившегося на другую.

– Я не бабник. И вообще однолюб, – бубню недовольно.

– И отлично шифруешься, – кривляется и тыкает пальчиком мне в бок. Разумеется, промеж рёбер. – В общем, закрались сомнения относительно её невменяемости. Даже если брать в расчёт, что её действия координировались, хотя и это на тот момент ещё не было подтверждено. Дальше работал, по большей части, Славка. Если по-честному – по моей просьбе проверял твои слова. Ну, то, что ты успел сказать, прежде чем тебя увезли в больницу… Данные GPS с твоей машины, что любезно слил Димка, очень помогли. Он хороший детектив, Паш… и человек хороший, что бы между нами лично не происходило в прошлом.

Неожиданная ремарка не по теме, вкупе с въедливым взглядом, заставляет задуматься. Но… устал я уже разгадывать её загадки.

– Говори прямо, – высекаю решительно. – Сейчас и в будущем. Как есть, Линда, как в твоей голове, все мысли, даже самые бредовые. Или обидные.

– Я знаю, что тебе непросто будет это принять… – начинает крайне деликатно, переворачиваясь на бок и поглаживая мою грудь. – Но… я бы хотела, чтобы мы общались. Чтобы он был частью нашей большой семьи, понимаешь? Конечно, если ты не сможешь, я могу ограничиться телефонными разговорами… редкими, разумеется… в твоём присутствии, если так будет легче… но… чёрт, Паш, он столько раз меня спасал. Нас спасал. Свёл нас, чтоб ему… – тихо посмеивается, качает головой и падает на мою грудь, повторяя: – Он хороший человек. Мало таких. Чертовски мало, Паш.

– Мне нравится, как ты меня упрашиваешь, – целую её в макушку и кладу руку на плечо, – но это не требуется. Я вполне готов всю оставшуюся жизнь бравировать своим превосходством.

– Паша, блин! – взвивается, подрываясь.

– Что – Паша? – переспрашиваю невозмутимо. – Я, на хрен, Бог. По крайней мере, таковым себя ощущаю. Ты на столько моя, что конкурентов уже даже в поле зрения не видно. И я пиздец как этим горжусь. Говори что хочешь.

– Скажу, что он будет крёстным нашего второго ребёнка. И Надюшу покрестить надо… мама настаивает.

Ничего в этом не понимаю, но принимаю:

– Как скажешь.

– Для Надюши – Матвей и Лена.

– Без вопросов, – какие могут быть вопросы? она наверняка уже и дату назначила.

– Славно… – мурлычет довольно, водя пальчиками по моей шее.

– Так что там ангел-хранитель выяснил? – решаюсь закрыть вопрос раз и навсегда.

– Да всё, – хмыкает довольно. – У Леры успели взять кровь, прежде чем она сбежала от охраны на прогулке, никаких наркотиков там и в помине нет, не говоря уже о беременности. Тебе сей факт не сообщили, потому что главврач – отличный бизнесмен. Бабки терять не хотел и решил, что ты просто хочешь подержать свою неугомонную девку взаперти. По крайней мере, так он Славке рассказал, когда тот его ксивой к стенке пригвоздил. Что ещё… ну, что дилер, на которого ты вышел, из её района, действительно ей продавал, но всё, на что она потратила сокровенные, лежит в шкатулке в её квартире. Знала, что ты будешь проверять, подстраховалась, намекнула ему даже, что у клуба прибыль будет в разы больше, но его после первой же продажи церберы Сени скрутили и посоветовали рядом даже не появляться. Хорошо хоть мозгов хватило на самом деле не травить себя, но и выкинуть пожалела… Ещё то, что Глеб встречал её у клиники, что они постоянно созванивались и переписывались. Что Сеня сдержал слово, и ни в клубе, ни возле него, не барыжат. Ну, если не считать попыток. Но… если бы ты узнал, что она просто мстит… просто завидует… мы бы лишились единственного козыря, понимаешь? Глеб должен был быть уверен, что он на шаг впереди.

– Ты лишила нас обоих только здорового сна, – отбиваю так жёстко, как только могу, учитывая её близость. – Как ты могла убедиться, я неплохо умею играть. Чтобы впредь все свои гениальные задумки выкладывала как на духу, уяснила?

– Да ну какие задумки, Паш… – шелестит тихонько, – я ж домашняя девочка… твоя…

– Ты меня услышала? – вторю строго.

– Услышала, любимый… – воркует, зацеловывая мою грудь. – Услышала, честно, больше ни-ни…

Врёт? Да сто процентов. Но до чего ж ласкучая, ведьма… дурная моя голова. Люблю её до безумия!

– Отлично, – резко выталкиваю на остатках мужественности. – Маленькая моя, иди ко мне… – шепчу послушным домашним котиком, развязывая пояс её халата и обнажая плечико. – Красивая какая ты у меня, сам себе завидую.

– А я – себе… – жеманничает, забираясь на меня.

Думал, пойдёт жара. Но она упёрлась руками мне в грудь и просто улыбается.

– Чего? – хмыкаю, запуская лапы под халат и поглаживая её ягодицы.

– Я такая счастливая, Паш… – шепчет смущённо, опуская взгляд. – Не думала, что когда-нибудь буду… не верю, что наяву всё происходит… и квартира та… ты… фух! – так шумно выдыхает, что сдувает, на хрен, все мысли, кроме одной: она на мне верхом. – Ты только говоришь, что не знаешь, что в моей голове. А сам все желания угадываешь. Нет, не угадываешь даже… воплощаешь. Реализуешь. Самые потайные, Паш. Самые важные. Самые-самые… Ты – самый-самый.

Знаете, как кошечки от удовольствия мнут лапками объект обожания? Вот она со мной то же самое делает, наговаривая свои самые сокровенные мысли. В муку меня перемалывает этой чувственной откровенностью. Невинностью своей, хотя, казалось бы, откуда ей взяться с таким-то количеством мужиков в прошлом?

Но я плыву. Плыву, чёрт меня дери, в этом потоке беспорочности. Задерживаю дыхание и ныряю с головой в незапятнанное чувство, в первородную эмоцию, не испытывая при этом ни малейшего дискомфорта, как будто за плечами баллон с кислородом. Она – мой кислород.

– Я попросила Славу, чтобы Леру не тащили соучастницей, – жёстко выдёргивает меня из течения сладкого забвения. Вот же коварная какая! Так и вижу чёртову кожаную плётку в её руке. – Не думаю, что она желала тебе смерти. Или мне… Прямые доказательства её связи с Глебом можем предоставить только мы, в деле она фигурирует постольку-поскольку, так что… Ты был с ней так жесток, что это меньшее, что мы можем сделать.

– Я?! – неслабо так ахреневаю, округляя глаза.

– Ты, – режет хмуро и с силой упирается ладонями в грудь, оказывая несоизмеримое её хрупкому телу давление на рёбра. – Ты, ты, ты и ещё раз ты! – снова и снова, с нажимом, с напором и, мать вашу, со слезами на глазах. – Мне Эмир кое-что рассказал. То, что ты в подъезде ему выдал, когда она приходила, – губы дрожат, но она собирается, прикрывая глаза и медленно втягивая носом воздух. – Одно это жестоко по отношению к молодой женщине. Но я всё думала: почему она? Столько времени, одна, постоянная… а потом дошло. Знаешь, Панфилов отличный сыщик. Он умён и проницателен и на моей памяти совершил лишь одну ошибку, да и ту под влиянием чувств. Два с лишним года назад, Паш. Припоминаешь?

Нервно веду кадыком, пытаясь проглотить кактус, который она непринуждённо затолкала мне в глотку одним лишь вопросом.

– Да, – хриплю и отвожу взгляд, не выдерживая её разочарованного.

– Это мелко, Паш. И подло.

– Это неосознанно, – огрызаюсь, встречаясь с ней взглядом. – И так было удобно, – дебильная отмазка, но другой не имею.

– Признайся или я перестану тебя уважать.

Для начала, блядь, мне надо признаться самому себе. В самом низком и самом скотском поступке в своей жизни. В том, что прекрасно видел, как Лерка нравится Панфилову. В том, что трахал её годами, без удовольствия, но регулярно, просто чтобы не трахал он. Просто чтобы он чувствовал то же, что чувствовал я. Боль и отчаяние.

– Я не оправдываю её действия, – говорит уже мягче, – она действительно долбанутая, связь с Глебом в очередной раз это доказала, но ей не психолог нужен. И даже не психиатр. Ей, как и всем, нужна лишь любовь. Забота, тепло и крепкое плечо. Опора, поддержка, уверенность в завтрашнем дне…

– Понял. И был неправ, признаю, – выдыхаю, скидывая последний груз с души.

– Вот и славно… – вновь перевоплощается в ласковую кошечку, вынося мне мозги резкой сменой настроения.

Навела порядок в моей черепушке, подмела метлой своей всех – теперь уже дохлых – тараканов, успокоилась и прилегла сверху, копошась и пристраиваясь поудобнее.

– Но извиняться перед ней не буду, – добавляю строго.

– Перед ней и не надо, много чести, – презрительно фыркает, целует в грудь, прикрывая глаза и размеренно посапывая. Намеренно размеренно.

Хотел было посмаковать маленькую победу, пообсасывать со всех сторон, пока не догнал реальный смысл сказанной ей фразы.

Блядь.

На следующий день поехал к Панфилову с извинениями. С искренним раскаянием через всю рожу и бутылкой отменного коньяка.

– Дятел, – беззлобно выплюнул мне в лицо многоуважаемый Ростислав Александрович.

– Дятел, – подтвердил очевидное, получил приглашение пройти и то, чего совершенно не ожидал – верного друга, ещё не раз протянувшего руку помощи.

Как ей удалось собрать такую разношёрстную компашку и сделать из нас семью – ума не приложу. Каждого из нас, каждого по-своему долбанутого, с такими разными взглядами на жизнь, с разными характерами и разными судьбами. И не просто собрать. Сплотить, вплести друг в друга, прочно связать незримыми нитями.

Сделать. Счастливыми.

Матерь Психов.

Самая добрая, самая ласковая, самая нежная, самая заботливая, самая чуткая. С огромным любящим сердцем.

Жизнь моя. Душа моя. Мой мир. Моё всё.