Глава 4

Пальцем не трону, я не на столько конченый.

© Павел Куманов

Репетировал.

Всю дорогу пытался угомонить идущее на разрыв сердце, утихомирить внутреннюю трясучку, но этот тремор в пальцах скрыть попросту невозможно.

Поднимаюсь не по лестнице, а сразу на тот свет. Гул в уши со свистом врывается, словно я на взлётке, поправляю ранец с парашютом и убеждаюсь, что кольца давно нет, лишь тяжесть рюкзака на плечи давит. Но я прыгну.

Сяду в этот чёртов самолёт, наберу запредельную высоту и шагну в пустоту, чтобы только, ускорившись, впечататься всей тушей в твёрдую землю. Чтоб размазало, поглотило, вобрало в себя без остатка. Может, на этот раз действительно без остатка. Надеюсь.

Прыгну.

Потому что перед прыжком будет взлёт. Стремительный, непродолжительный, волнительный, не приносящий ни разрядки, ни особенного удовольствия, потому что знаю точно – в этом самолёте мы с ней не одни. Там всегда, сука, ещё кто-то. И третий всегда прыгает.

Я – третий.

Натягиваю привычную ухмылку, стучу и прячу руки в карманы.

Мог бы сам вскрыть, мог бы тупо плечом приложиться – ни замок, ни сама дверь, никакой критики не выдерживают. Но я стучу. В надежде, что откроет именно она. Встретит на пороге, как будто ждала меня все эти годы. Только меня. Именно меня.

Сука, на столько увлёкся своими фантазиями, что в первую секунду именно так и показалось. Расплылся в наитупейщей улыбке, от самого себя тошно стало, но она точно приклеилась.

Всё это, конечно, лишь фантазии. Жесткие игры разума, разыгравшееся воображение, вытесняющее реальность. Желаемое за действительное.

Что я там сказать хотел? Поздоровался, а дальше?

Блядь, фраза какая-то была едкая, но не слишком… Чтоб выглядеть круто, но не обидеть. Обижать её меньше всего хочется… И так слишком многое позволил себе в прошлом. Слишком.

А, вспомнил.

Выдаю севшим нахрен голосом. Ладно, будем считать, я брутальный самец, а не испуганный влюблённый пацан, дуреющий от её небесных черт.

Как будто не раздевал ни разу.

Как будто увидел сегодня впервые.

Мог бы подойти, в охапку собрать, к себе придавить и на пару секунд неслабо так кайфануть, не пикнула бы даже, но я уже отпустил.

Отпустил же?

– Надеялась, ты мне расскажешь, – томный выдох, поднимающий полчище мурашек поверх имеющихся. Так бывает вообще? Верится с трудом, но ощущения именно такие.

Вздыхать – её фишка. Стонами за всё время ни разу так и не побаловала, на звуки в койке у неё конкретный сдвиг по фазе. Доступно лишь избранным. Лишь тем, к кому испытывает эмоциональную связь. А я так, подай-принеси. Перевалочный пункт. Но и от этого долго не мог отказаться. И сейчас бы не отказался, с упоением затягиваясь её запахом, только вот есть несколько жирненьких «но».

Долбанное, мать вашу, кольцо!

Очередная, сука, помолвка!

Новый, чтоб ему, возлюбленный!

– Расскажешь ведь? – её голосок дрожит и кажется испуганным.

Машинально сворачиваю шею вправо, туда, где боковым зрением успел уловить зеркало. Ебать меня накрыло… рожа зверская, аж самому стрёмно.

Агрессивно растираю лицо ладонями, смазывая эту гримасу невъебенных страданий и лютой злобы на судьбу. Мало-мальски в себя прихожу, но несбыточные мечты продолжают внутренности миллиметр за миллиметром проедать. Куда ж без них, верные спутники по жизни уже. Мелкие прожорливые твари.

– Разберёмся, не парься, – высекаю холодно, стаскивая ботинки и отводя взгляд. – Выкладывай своих обделённых.

– В смысле? – бормочет оторопело и отступает на пару шагов, давая мне проход.

Глазами широко распахнутыми в душу мне заглядывает, а там месиво такое кровавое, что стыдно перед ней становится. Не виноватая она. В чём мне её обвинять? В том, что красива до помутнения моего рассудка? В том, что доброта её внутренняя магнитами мой проржавевший корпус тянет? В том, что не полюбила? Что полюбила не меня?

Ведьма, конечно. Без сомнений ведьма, зельем меня своим из ласки и нежности накачала, вместо крови по венам не первый год курсирует.

Хотя, если уж совсем начистоту, не накачала. Отговаривала даже пробовать, отбивалась, сопротивлялась, но, в конечном итоге, позволила. Всё остальное я сделал сам.

Одним махом выдул, захлёбываясь в нетерпении, но и этого показалось мало. В чан с магическим варевом сиганул, крышкой сверху накрылся и сидел там, пока стенки грызть не начал, требуя добавки. А добавку уже смакует другой.

А она всё таращится, ответа ждёт.

– Мужиков, Линда, – вымучиваю против воли, на мгновение прикрыв глаза. Меньше всего хочу об этом слушать, но так надо. – Всех за два с лишним года, даже тех, которых за мужиков уже не считаешь. Особенно их.

– Я ж сказала… – мямлит себе под нос, опустив взгляд, – не было никого.

– Не лечи, а? – продолжаю напирать морально и физически, делая шаг навстречу.

Так, дальше нельзя. Слишком близко.

– Паш…

– Давай-давай, по-быстрому, – подгоняю, покрутив указательным пальцем в воздухе. – Начни с последнего с кем переспала, самый верняк.

– Ты! – режет нервно, сжимая кулачки и дерзко вскидывая подбородок.

– Чего? – переспрашиваю на столько тупо, что ощущаю, как натягивается под черепушкой единственная извилина, истончаясь до струны.

– Того! – берёт финальный аккорд по моим мозгам, – Последний мой мужик – ты! – и, раскрасневшись, ретируется на кухню.

Я, нахрен, в прострации.

Эмоции заклинило.

Механизмы встали, отрубив все органы чувств.

Выглядела искренне, да и врать смысла нет, но… что, блядь?

– Почему? – бычу с порога, дошкандыбав кое-как до кухни.

– А что, надо было на первого встречного с разбега прыгнуть? – ехидничает, откровенно кривляясь.

Забавная… Не улыбаться. Не улыбаться, блядь! Соберись, мужик! Яйца в кулак!

– Ты меня пинком под зад отправил своё счастье искать, вот, ищу!

Заявление больше похоже на предъяву, и я вполне себе так явственно начинаю чувствовать вину, но штормит на столько сильно, что в толк никак взять не могу, за что кидаться извиняться.

Да, отправил, было такое.

Но она же… она же… блядь, она охуенная же! Нужно только пальцем поманить и у любого колпак сорвёт. А если душу откроет, если себя настоящую покажет, а не ту дерзость демонстративную, что для всех транслирует, то это ж железобетонный верняк.

Ей нужно было просто выбрать…

Что пошло не так?

– Думала, что нашла, – добивает лежачего. – А меня из-за него чуть не убили…

И вот тут-то мне следовало бы сообщить ей, что вероятность её гибели в той нелепой потасовке была равна одному проценту. Что выстрел в потолок – это выстрел в потолок и ничего больше. Что нож, который подробно описал Солнцев – метательный, и парень явно знал, что с ним делать. Знал, но в ход так и не пустил.

Но я молчу.

Опускаю зад на стул и долго разглядываю исчирканную цветными карандашами стену. Так долго, что начинаю видеть в полнейшей абстракции иллюстрацию к своей жизни.

– Ты поэтому так стартанула? Испугалась? – как под гипнозом продолжаю таращиться на явно детские каракули, не в силах отвести взгляда.

Понять пытаюсь задумку художника и того парня, что наверху, в небе. По сложности задачи кажутся в тот момент примерно равнозначными.

– Отвыкла от подобного, – слышу её ответ как будто бы издалека. Через время, блядь, и пространство.

– Не висни, – невежливый тычок в плечо от Эмира заставляет отвести взгляд. Кучкую брови у переносицы и бросаю ему невербальную ответку. – Что удалось вытащить из Солнцева?

– Солнцев… – протяжно выдувает Линда и подрывается со стула. – Мне надо позвонить. Я быстро.

– Мужик купил кольцо, даже не трахнув её, – выдаю отрешённо, когда она выходит. Прочие мысли разлетелись испуганными птахами от её неосторожного хлопка дверью. – Если бы лично не видел его стояк, решил бы, что импотент.

– Не для всех секс – смысл жизни, – высекает Эмир холодно, возвращая на мою рожу ухмылку.

Даже прав в какой-то степени. Секс с ней действительно был смыслом жизни не один год. Теперь ни того, ни другого. Просто любопытно, если бы я не подначивал её к отъезду, если бы не вытолкнул из своей жизни, она бы влюбилась раньше? Или я больше двух лет мог бы хоть изредка дышать полной грудью? Видеть её, прикасаться, целовать… хотя бы при встрече, в щёку, в знак приветствия. Обнимать по-братски, чувствуя тепло её тела. А может, подфартило бы на столько, что случилась осечка и мои бойцы достигли цели.

Возвращаюсь взглядом к обоям и получаю очередной тычок, теперь уже по макушке.

– Да ты запарил! – огрызаюсь с разворота.

Обломщик! Даже в мыслях не могу счастливым отцом семейства заделаться!

– Я тебе вопрос задал, Павел, – чеканит с невозмутимым таблом.

– И я на него отвечу, когда наша красавица почирикает со своим хахалем, – выдаю язвительно. – Всё равно в гроб вгонит вопросами…

– Может, не стоит впутывать? – вопрос, от которого я мог бы протрезветь, если бы был накачен, к примеру, алкоголем. К сожалению, я под воздействием сильнейших психотропных с вишнёвым послевкусием, но всё равно в конкретном таком ахуе.

– Как ты себе это представляешь?

– Очень просто, Павел. Не думаю, что она сама горит желанием вставать на старые рельсы.

В задумчивости возвращаюсь к каракулям.

– Марк уже рисует? – побуду и я мастером неожиданных вопросов.

– Марк с карандашами делает такое, что ты ни с одной бабой не проворачивал. А если дать ему ещё и точилку – тушите свет, – глумится, выбивая из меня очередную улыбку. Вторая искренняя за два с лишним года. Неплохо, неплохо…

– Если честно, я ставил на мужиков Линды, – окончательно прихожу в себя и возвращаюсь в строй. – Со стороны Солнцева только его мать и бывшая пассия, которой он дал от ворот поворот, чуть только на горизонте замаячила Линда. Жена погибла давно, у той только отец был, но и он не на долго после смерти дочери на этом свете задержался.

– Надо идти от исполнителя, – морщится и достаёт пачку сигарет. – Огнестрел – неплохой ориентир.

– Да она его пулей скорей приласкала, – копирую его полностью во всех действиях, – капли крови на полу, немного в коридоре, пара на лестнице, потом и вовсе голяк. Собрал, можешь Панфилову своему обожаемому впарить на экспертизу, пусть по базам пошарит, вдруг фартанёт. Но проще прижать бывшую. Мать-то чё? Такую наседку, как Линда, любая в невестки мечтает заполучить.

– Твоя? – хмыкает Эмир.

– Моя вообще от любой в восторг придёт, – встаю и подхожу к окну, распахивая раму.

В гроб меня вогнала своими нравоучениями и уговорами. Жена плюс дети, по её мнению, равно абсолютному счастью. А у меня жизненных сил нет даже на то, чтобы притвориться любящим мужем, не то, что б быть им для кого бы то ни было. Ну и куда в такой, с позволения сказать, союз, ещё и дети? Я рос в крепкой любящей семье, своим меньшего желать – непростительное скотство. Всё или ничего.

– На площадку пошли, – осаживает верный хранитель очага, забываясь, что в гостях, и в момент выводит из равновесия.

– Тогда уж на улицу, – в раздражении захлопываю окно с громким скрежетом старой деревянной рамы и через форточку слышу, как начинает заливаться плачем соседский ребёнок. – Не хата, а конура собачья! – рявкаю свирепо, кривясь от досады на свою резкость.

Разбудил чьего-то мелкого… щенка мне дайте, пну до кучи, чтобы совсем мразью ещё и в собственных глазах выглядеть. Близкие-то давно уже крест поставили.

Оборачиваюсь и вижу Линду, со слезами на глазах вжимающуюся в стену. Поговорила, блядь. Что этот урод ей наговорил, что её так мажет? Очередной уёбок! Узнаю, что обидел – башку откручу нахер! Не фигурально.

– Эй, порядок? – проявляю малую толику заботы. Хочу коснуться её, руку тяну, но она делает выпад вбок.

– Да, – разлепляет плотно сомкнутые губы и моргает, прогоняя слёзы. – Курить пошли?

– Да, – бросаю резко и прохожу мимо, стискивая зубы.

Шарахнулась от меня, точно я чумкой болен. Охуеть как мотивирует из дерьма её вытаскивать. Да и на всё остальное. На жизнь, например.

Курим молча и зло.

Ребёнок продолжает разрываться, эхом разнося плаксивое протяжное «ма-а-м-аа» по всему двору, пока из окна не высовывается Линда и не начинает петь колыбельную своим чарующим ведьминым голоском.

От неожиданности начинаю кашлять дымом, а Эмир роняет голову к груди и вышвыривает сигарету, дабы не совершать моих ошибок. Кое-как клею разрывы лёгкого, задираю голову и растекаюсь мокрым пятном по асфальту, переливаясь бензиновыми разводами, через себя каждую высокую ноту пропускаю, что она с лёгкостью берёт.

Колдует магию свою светоносную, нимбом золотистым мрак моей души разгоняет.

Набрасывает мне на горло удавку и даёт в руки свободный конец верёвки, милостиво разрешая самому сделать выбор.

Исправила мой косяк, успокоив чужого ребёнка, и шнырнула обратно, беззвучно закрыв окно.

– Когда Лилия начинает петь, Марк расходится ещё сильнее, – с немалой долей печали замечает Эмир, и добивает меня, добавляя: – Я думал, я в пытках спец, но она меня и тут сделала.

А я на столько взвинчен, что организм стремится всеми доступными методами сбросить обороты. Тотчас захожусь громким ржачем на весь двор и получаю смачную оплеуху.

– Да захлопнись ты… – скалит зубы друг и кладёт лапу мне на плечи, подгоняя к подъеду. – Будешь и дальше плохим мальчиком, заставлю слушать.

– С хера ли я плохой мальчик? – ахреневаю, враз теряя всю весёлость.

– Дебила из меня не делай, – осаживает, дёргая дверь в подъезд и открывая таким нехитрым образом магнитный замок. Разворачивается и с ехидной мордой копирует меня же: – Сладкий.

– Да не собирался я к ней подкатывать… – оправдываюсь без особого на то желания, поднимаясь вслед за ним по лестнице. – Вырвалось. По привычке.

– Ни разу не слышал, чтобы ты называл её так на людях. И, судя по её реакции…

– Да всё, завали… – обрываю поток нравоучений, пихая его ладонями в спину. – Пальцем не трону, я не на столько конченый.

Нет?

– Правильное решение, Павел. Достойное, – получаю одобрение, стискиваю зубы и поджимаю яйца.

Нет. Нельзя. Почти помолвлена, а я отпустил.

Решено.

Точка.

Проходим в квартиру – тишина могильная.

По спине холодок, переглядываемся, Эмир – на кухню, я – в единственную комнату. Замираю на пороге, запнувшись о невидимую преграду, через три секунды тем же макаром вваливается Эмир и, тихо хмыкнув, беззвучно выходит.

Спит моя ведьмочка, вымоталась. Мужика спасла, ребёнка спать уложила, план на день выполнила. Подушку под себя подмяла, сладкая до одури. Пристроиться бы рядом, подгрести лапищей поближе, носом в её волосы зарыться и никогда больше не отпускать. Орёт пусть, вырывается, по другому сохнет. А я что, не человек? Сам хочу. Мне нужна.

Чем дольше смотрю, тем отчётливее понимаю, что нет. Не человек уже. Животное. Дикий зверь, готовый в любую секунду наброситься на беззащитную жертву.

– Павел, – зовёт Эмир из коридора и приходится отлипнуть. – Говоришь, образец крови взял? – уточняет, когда я закрываю за собой дверь.

– Хочешь скататься Лилькины сиськи помять? – ёрничаю, играя бровями. А у самого в паху засвербело от мысли, что он свалит и избавит меня от своего зоркого ока.

– Подумываю, – взглядом меня сканирует, но этот покерфейс я годами тренировал.

– По мне так лишнее, – задвигаю беспечно. – Поспим пару-тройку часов, выцепим бывшую этого Солнцева и к вечеру уже свалим.

– Я так не думаю… – нагоняет тумана своей задумчивой рожей и решается: – Съезжу. Лишним не будет. Давай ключи.

Лезу в карман, стараясь не делать резких движений.

Сковываю мышцы, чтобы пальцы не трусились в конвульсивном припадке.

Перекладываю в его ладонь ключи и подпираю плечом стену, чтобы не шаталась, падла такая, и не палила нещадно.

Провожаю взглядом, бросая в спину насмешливое напутствие:

– За рулём не дрочи, чревато!

Эмир, не оборачиваясь, показывает средний палец и, наконец, выходит.

Иду на кухню, курсирую недалеко от окна и чутко вслушиваюсь в звуки с улицы.

С трудом дожидаюсь, когда мерный рёв моего железного коня стихнет и крадусь в спальню.

Мнусь как красна девица в метре от кровати, ближе подойти попросту опасаюсь. Не отвечаю за себя. Не ручаюсь. Не остановлюсь.

Сажусь на пол, выуживаю мобилу и делаю снимок на память. Небо уже сереет, рассвет скоро, видно вполне отчётливо. Домой вернусь, на плазму выведу, буду засыпать с ней и просыпаться, упиваясь собственной ничтожностью.

А она калачиком свернулась, съёжилась вся, даже пальчики на ногах поджала. Замёрзла, что ли? Всегда мёрзнет… Этой летом по три ватных одеяла подавай.

Протягиваю руку и касаюсь её обнажённой ножки. Лёд! Но меня словно током прошибает… Двести двадцать по оголённым нервам!

Хочу приложить всю пятерню, но заставляю себя отдёрнуть руку.

Нельзя. Нельзя, блядь!

Тем более вот так, врасплох.

Точка.

Точка!

Решительно поднимаюсь и обхожу кровать, загибая край одеяла. Накрываю её, задерживая дыхание. Выхожу, не в состоянии сделать новый вдох. Запредельное давление на грудную клетку мешает расправить лёгкие. Перед глазами серебряные всполохи с чёрными точками за территорию махач устроили, натурально уже задыхаюсь, не метафорически! Сердце, падла такая, заходится, напоминая, что ещё живой, что нужен кислород, необходим… а мне вроде как и не хочется. А смысл?

Пробиваю сам себя кулаком в грудь, по ощущениям, в последнюю секунду. Запускаюсь. Дышу.

– Блядь, а смысл?.. – вслух уже, в черепушке места для этого дерьма попросту не осталось. Занято там. Она там хозяйничает. Господствует.

Загнанным зверем начинаю расхаживать в тесном давящем пространстве прихожей. Слишком мало места, слишком короткие шаги. Это не пробежка, а вращение вокруг своей оси, здорово напоминающее беготню за собственным хвостом.

Зачем я взял этот чёртов заказ? Зачем приехал? Почему отпустил?

Вереница вопросов в пустоту, бессмысленная риторическая круговерть и никакой обратной связи.

Похожу к двери. Тяну руку. Опускаю.

Нельзя. Как бы не кошмарило, как бы не хотелось, нельзя. Запрещено, отпустил.

Иду в противоположном направлении.

Если любит его – не позволит. Оттолкнёт, обзовёт, накричит, вышвырнет. Но если не рискну, так и буду гадать, случилось бы или нет.

Подхожу к двери. Тяну руку. Опускаю.

Обещание же дал. Себе, Эмиру, ей, хоть и мысленно. Отпустил ведь, отгородился, самоликвидировался.

Иду в противоположном направлении.

Я и так мразь последняя по мнению окружающих, какая разница? Даже если воспротивится, даже если возмутится, я знаю её. Все точки эрогенные знаю, все пути сокровенные исследовал, за минуту в моих руках полыхать начнёт. Хорошо ей будет, очень хорошо, пусть не до стона, не до крика, всего лишь до оргазма, всего лишь физически.

– Ты чего носишься, Паш? – её тоненький голосок со спины на столько внезапен, что я вздрагиваю.

Я! И вздрагиваю… смех. Врасплох меня никто не заставал уже лет пятнадцать.

– Думаю, – хриплю, не оборачиваясь. Зажмуриваюсь с такой силой, что пережатые глазницы мультики начинают транслировать. – Иди спать.

– Да как же я спать, когда ты тут такой… – шелестит тихонько.

Чуть не брякнул – какой? Какой я в твоих глазах, а?

И тут она коснулась моего плеча. Ласковым прикосновением стёрла нахер все границы. Смела все скрупулёзно возведённые преграды. Открыла клетку.

Перехватываю её руку, чтобы бежать не думала.

Разворачиваюсь, захватывая оба запястья.

Поднимаю вверх, припечатывая к стене.

Замираю, глядя в её перепуганные глаза.

– Не надо… – молит сипло, слабо головой из стороны в сторону мотает, а сама губы пересохшие облизывает, закусывая нижнюю. Грудь ходуном ходит, вывернуться даже не пытается.

Хочет меня. Хочет, знаю, что хочет. И сказала «нет».

Надо отпустить её, отстраниться надо, но я не могу. Один поцелуй. Всего один. Хоть что-нибудь, блядь!

Приближаюсь и она отбивает мелкой дробью:

– Не надо, Пашенька, не надо! Прошу, умоляю, остановись! Сам, сам, не смогу я… не смогу… – дёргается вперёд и захватывает своими губами в плен мою нижнюю. Меня всего в плен берёт.

Из одной клетки в другую.

Из одного капкана в другой.

Сказала «нет» и поцеловала.

Умоляла не начинать и полезла сама.

Где мне, блядь, силы брать? Из каких, мать вашу, источников живительных черпать?! Пересохло всё давно!

– Сам… – шепчет задушено и проводит горячим языком по моей губе, даруя ту самую пресловутую влагу, – сам, Паш, сам…

Тянется навстречу, запястья в моих руках прокручивая, грудью своей роскошной напирает, в нежности нечеловеческой топит.

– Я такая слабая, Паш… – почти хнычет, зацеловывая, – рядом с тобой – всегда. Не устою, не смогу, пусти руки, пусти… обнять хочу… так хочу, сил нет никаких…

Вжимаю её руки в стену, с ужасом вопрошая у себя же нахрена я это делаю. Почему не даю ей волю, почему не кидаюсь сам, почему губами онемевшими не шевелю, язык распухший от засухи во рту навстречу её влаге не толкаю.

Нахрена?! Призналась же, призналась, чёрт возьми!

И сказала «нет».

Дрожит вся, от кожи холодом веет, но впечатление, почти уверен, обманчиво. Всё дело только в контрасте, лишь потому что я горю. Полыхаю! И эти губы… целуют, ласкают, сухим льдом обжигают, травмируют. Распадаюсь…

– Блядь, Линда, что ты делаешь со мной… – не выдерживаю уже, хоть высказаться, раз трогать нельзя. – Ведьма ты моя сладкая, до одури сладкая, до помутнения, не вижу нихрена, ослеп к херам, Линда, нельзя так, нельзя… Сирена коварная, музыкой своей заманила, в сети свои паучьи затащила, чтобы измываться только…

– А ты? А ты? А ты? – тарабанит мне в губы без разрыва контакта. – Сковал опять, обездвижил, опять изменницу из меня сделал… знаешь же, знаешь, подлец, что не устою…

И целует, целует, целует, наизнанку своей лаской выворачивает! На совесть давит, на разум, на осознанность.

Блядь! Не могу больше! Не могу!!!

Порвёт же нахрен, чеку сорвала…

Отпускаю её руки и отхожу к противоположной стене смотреть на то, как она безжизненной массой оседает на пол, подтягивая колени к груди и пряча от меня свой стыдливый взгляд. Стыдливо-похотливый.

Чёртова ведьма… даже злиться на неё полноценно не могу, такая она беззащитная в этой позе. Ранимая. Хрупкая.

Не моя.

Мысленно поправляю сбившиеся с плеч лямки ранца и иду в спальню, разваливаясь на кровати. Не набрали ещё высоту, рано прыгать. Покалечусь только.

_________Огромное спасибо всем, кто со мной!