Глава 5

Сложно сказать, к чему была эта его провокация.

© Линда Силина

Господи, стыдно-то так…

Набросилась на него как стая голодных шакалов, стоило ему только прикоснуться! Бред ещё этот несла, лишь бы не застонать в голос… ведь знала же причину его маеты, знала, а всё равно вышла. Но он… чёрт, он с такой заботой меня укрыл… и дочь разбудил случайно. И вообще не знает, что дочь разбудил…

Кого оправдываю уже, себя или его? Обоих разом. Что я могу поделать, если разум заволакивает густым туманом, когда он рядом? Правду сказала, слабая. Но изменщицей быть не желаю. На этот раз всё серьёзно. И расстаться нужно по-людски.

Расстаться? Конечно, расстаться… как иначе? Нечестно так, неправильно, сгорать по одному, а жить с другим. Я кто угодно, но не лицемерка. Стараюсь ей не быть… Да и он достоин, чтобы любили искренне, а не делали вид.

Расстаться. В глаза посмотреть без чувства вины, объяснить, что не смогу, что другого люблю до сих пор. Поймёт. Отпустит. Куда ему деваться?

Вот только с покушением этим разберёмся, чтобы одно на другое не наслаивать. Мало ли чем всё обернётся?

А кто у нас мастер решать проблемы? Правильно, Куманов. Создавать тоже горазд, но и разбирается играючи. Умеет, когда хочет. Когда хочет, он вообще волшебник из страны грёз.

Крадусь к спальне и нерешительно заглядываю.

– Я тебя слышу, – недовольный, но оно и понятно. Брюки на мужском достоинстве в натяг. И там есть что обтягивать…

Ох…

– Хватит пыхтеть, заходи.

Семеню к кровати и забираюсь, доползая до него на четвереньках.

– Опять?! – ревёт белугой, поворачивая голову и гневно сверкая глазами.

– Да я… – мямлю нерешительно, – обнять просто, Паш. Как раньше…

– Просто! – выплёвывает с возмущением. – Просто можешь на кол сесть! Ведьма… полюбуйся! – кивком указывает вниз, утягивая мой взгляд на вышеупомянутый кол.

– Да я вижу… – голос срывается, а перед глазами его член во всей красе и уж точно без лишних тряпок, сие сокровище скрывающих. И там есть что показать и чем гордиться.

Ох…

– Видит она… из космоса, блядь, видно! – приподнимается и, хватая меня за плечи, падает обратно. – Нельзя так, Линда. Вот нельзя и всё тут, – рычит вроде, но с какой-то обидой детской в голосе.

– Ты первый начал! – кидаюсь в нападение просто на всякий случай и сползаю по нему, устраиваясь поудобнее.

Хорошо-то как, мама дорогая! Большой, горячий, любимый!

Общественный. Как достояние, мать его, современности. Ну, расстанусь я с Димкой, дальше что? Пересплю с ним разок-другой и уедет моё счастье покорять новые горизонты. Плавали. Знаем.

Ну и ладно! Зато, пересплю. Хоть какая-то отдушина. От одного воспоминания о его ласках водоворотами огненными низ живота закручивает. В силовое поле его конкретно уже так затянуло, отлипнуть не могу. Трещит от колоссальных нагрузок спасательная капсула, в которой я годами пряталась, эхом разносясь по враз опустевшей голове.

Ох…

– Хватит. Вздыхать, – чеканит с расстановками. – Не нарывайся. Второй раз не прокатит.

– Обсудим? – заискиваю, голову задираю чтоб взглядом его глаза найти, рукой в грудь мощную толкаю, но там потолок всё внимание занимает.

– Хули тут обсуждать? Сорвался. Бывает.

– Да я про покушение, Паш…

– Ах, ну разумеется, – язвительный смешок и ядовитая гримаса. – Мы с Эмирчиком было понадеялись, что хоть в это ты свой нос не сунешь. Испугалась же, отвыкла. Быстро ты в колею вошла, ничего не скажешь. Талантище!

– Да ничего я не сую! – возмущаюсь, но голос не повышаю.

– Вот и я. А мог бы, если б сюда не притащился, – двусмысленная подковырка врезается острым кинжалом ревности и всё, чем я могу ответить – ткнуть в него пальцем, рассчитывая попасть меж рёбер, чтоб поглубже. – Ай! Хорош там… – сдавленно смеётся и вяло отталкивает мою руку.

– В общем, ничего я никуда не сую, – задвигаю деловито, и его улыбка становится только шире. – Просто хочу помочь побыстрее разобраться…

– Чтоб свалили поскорее и жизнь налаживать не мешали? – его голос меняется, звучит ощутимо резче, а улыбка мутирует до кривой насмешливой ухмылки. – Ну давай, помогай.

Опускает вниз одну руку, расстёгивает пуговицу на брюках, со свистом дёргает ширинку и, не утруждая себя нормами морали, оттягивает трусы вниз, давая волю всему, что под ними было спрятано.

Задыхаюсь, нервно хватая ртом воздух.

Как же жёстко я заблуждалась, думая, что помню, чем одарила его природа. Щедро! Весьма, весьма щедро! Ошеломительно, чтоб ему!

Как глупая золотая рыбка легко попалась на крючок. Как же мало надо молодой женщине, два с лишним года не знающей мужчину…

Судорожный вдох.

– Совсем ахренел?! – взвизгиваю на выдохе с истеричными нотками, но продолжаю пялиться как завороженная. Жадным взглядом изголодавшейся самки пожираю. Дикость!

– Помогай, хули разлеглась? – ёрничает, хватая мою руку. – Я в таком состоянии думать не могу!

– Паш, да хватит, попросила же… – хнычу, пытаясь вырвать руку, но он вцепился со своей нечеловеческой сверхсилой и даже не думает отпускать.

А я не смогу долго сопротивляться…

– Тебе же побыстрее надо! – продолжает тянуть мою руку вниз и решимость с хрустом даёт заметную такую трещину.

– Я другое имела ввиду, совсем другое! – трепыхаюсь ещё, выкручиваю запястье, но эти наручники так просто не вскрыть. – Да что ж ты вытворяешь, стервец…

– Ничего! Вообще! Ничего! А мог бы! – выталкивает фразу за фразой и в такт дёргает наши руки.

– Да что на тебя нашло, животное ты похотливое! – взревела уже в голос и, совершенно обессилив, расслабила руку.

Сложно сказать, к чему была эта его провокация.

Любую может взять. Теперь – любую. Да и раньше, наверное, просто я не замечала, во власти прочих влюблённостей. Ненастоящих мимолётных увлечений. Воспринимала как должное, как данность.

Пашка – страсть. Пашка – похоть. Дьявол во плоти, поглотивший мою душу. Проклятие моё, расплата за грехи.

Взглядом своим дурным давит, словечками похабными из равновесия выводит, животным магнетизмом раскрепощает.

Раньше не замечала. Не обращала внимания, просто предаваясь плотским утехам, не отождествляла себя с той жрицей любви, в которую превращалась в его сильных руках. Вбирала без остатка, беспрекословно отдавая всю себя взамен.

С другими – по-другому. Где-то смущение проскальзывает, в чём-то неловко, да и нравится, откровенно говоря, не всё. Где-то перетерпеть, в чём-то направить… с ним – вакуум.

Ни один мужчина так чутко не ловил мои желания. Ни один так тонко не реагировал на внутренние колебания. В первый же раз настроился на мою волну и лишь наращивал амплитуду. Без звука, без подсказок, проникая в голову и считывая каждую мысль, с лёгкостью угадывая каждое потайное желание. Реализуя, преумножая…

Сложно сказать, к чему была эта его провокация. Но того, что я вдруг сдам позиции, он явно не ожидал.

Обе руки завершили движение к цели, и моя ладонь скользнула по разбухшей головке члена. Прошлась по всему стволу, разрезая воздух, и замерла у самого основания, мягко демпфировав о могучую растительность.

– Блядь… – коротко выдыхает Куманов и задерживает дыхание, забыв сделать новый вдох.

Под рукой адское пламя. Пульсирует, подрагивает, самостоятельно регулируя нажим, своей жизнью живёт, мы – замерли.

Как будто на противопехотную мину с размаха прилетела, одно неловкое движение и в клочья разорвёт обоих. На атомы разложимся, стремительно достигнув скорости света. Не соберусь я уже после такого… Не смогу быть честной сама с собой. Не прощу себе свою слабость.

Рука немеет от напряга, от напруги этой высоковольтной в точке соприкосновения. Искрит под пальцами, покалывает, обжигает. Дышу так часто и мелко, что во рту и намёка на слюну не осталось. Губы не могу облизнуть, рот сомкнуть, только бёдра стискиваю, пытаясь удержать влагу в организме.

Куманов отмирает первым и медленно ведёт рукой, вновь захватывая моё запястье. Я в его власти, как решит, так и будет, и он, вне всякого сомнения, своё превосходство осознаёт.

Приподнимает мою руку, и я почти срываюсь на обречённый вскрик, но вместе с этим выдыхаю с облегчением. Опасность миновала? Отнюдь. Руку мою он так и не отпустил.

– Ты – себе, я – себе, – хрипит задушено.

– На грани, Паш… – шепчу чуть слышно, но сил на возражения нет никаких.

Низ живота нетерпеливо ноет в предвкушении новых ощущений. Так с ним ещё не было. Так – как будто бы не с ним. Торгуюсь с совестью, вымаливая пощады.

Это – не измена. Это – не считается. Сама же? Сама.

Конечно, считается… – едва шелестит помутневшее сознание сквозь вязкую пелену похоти.

Сжимаю стенки влагалища, сводя при этом и колени, до ломоты в мышцах, в тщетной попытке обуздать себя, но лишь поднимаю сгусток сладострастной истомы обратно к животу, лишь усиливаю возбуждение.

Бесполезно. Рядом с ним бессмысленно даже пытаться сопротивляться.

– Так или я тебя трахну, – решает за меня, отпуская руку. – Начинай.

– Я… потерплю, – вымучиваю сдавленно, последние крупицы воли отдаю в пространство, развеивая в пустоту.

– Ни-хе-ра! – рычит, резко садясь в кровати.

Задирает моё платье, стаскивает кружевные трусики до стиснутых колен и, встретив неожиданную преграду, грубо проталкивает между них пальцы, разводя в стороны. Перемещается, садясь напротив, стонет глухо, впиваясь взглядом в оголённую разгорячённую плоть, наклоняется, прикусывая коленку. Удила, блин, закусывает.

– Выбирай, – последний шанс даёт, довершая начатое, скользя пальцами по икрами, зажимая моё мокрое бельё в кулак.

Борьба. Чудовищная внутренняя борьба в которой здравомыслие участия уже не принимает. Сошли с дистанции и интеллект, и рассудок, и вменяемость, и гордость. Смело порывом шквального ветра, сгорело в адской топке сладострастия, в огне любви моей всепоглощающей к этому зверю. Лишь обессилевшая совесть вяло отбивается от слепой похоти, в попытке остаться в живых соглашаясь на полумеру.

Сглатываю скопившуюся от предвкушения слюну, облизываю губы, выдыхаю:

– Сама…

Куманов делает выпад вперёд, левой рукой опершись о мою согнутую в колене ногу, пальцами правой зачерпывает мой секрет, проскальзывая по клитору и лобку. Добивает. Неконтролируемые импульсы по телу проносятся, низ живота выкручивает, мозг отдаёт последний сигнал «SOS», но обратного пути уже нет.

– Блядь, мокрая какая, горячая…

В бреду стонет, в несознанке, размазывая добычу по крупной головке члена, распухшей и бордовой от чрезмерного возбуждения. Пальцами впивается в моё колено, полностью захватывая моё внимание, раздражая нервные окончания вульгарностью своих действий.

Рука сама тянется к промежности, не контролирую процесс, в фантазии свои ухнула, за его резкими движениями по стволу члена наблюдаю. Едва пальцами по половым губам вожу, но ощущения, будто катком прохожусь. Утопаю в своей смазке, хлюпаю так развратно, так бесстыдно, что в глаза ему посмотреть не могу.

– Быстрее! – командует долбанный полководец моего сердца и прочих частей тела.

Не хочу быстрее, затянуть хочу, заплыть и не выплыть, утонуть! Вместе. Нырнуть без задержки дыхания.

Какая теперь разница? Я уже это делаю. Я уже поддалась. Я уже наступила на горло самоуважению. Предала совесть.

Растянуть. По максимуму.

– Ведьма… – смеётся сдавленно, понял всё, бегущую строку в глазах мутных читает, подсказки невидимого суфлёра моих мыслей ловит, сигналы, что я в космос посылаю, к нему возвращаются. – Ведьма, сладкая, вкусная, безжалостная… в глаза мне смотри!

Вскидываю подбородок. Сцепляемся взглядами. Неразрывно, пьяняще, волнующе!

Стоны рвутся, крики, замещаю сиплым бормотанием:

– Скучала… по тебе, по этому, Господи, как я скучала… как хорошо, Паш, как хорошо с тобой, даже так, даже так… умереть не встать…

– Голодная… – рычит вроде, но так певуче, шутливо, – голодная Сирена… где голосок свой потеряла? Кричи, маленькая, кричи, раз хорошо!

Одеяло в кулак – до ломоты в пальцах.

Зубы вместе – до скрежета.

Нет. Поймёт всё, пожалеет, не хочу жалости! Хочу страсти! Раз больше ничего другого получить не могу… хотя бы её…

Ускоряюсь. На финишную прямую с последним рывком выхожу, глаза прикрываю, в колено его пальцами ног упираюсь, выгибаюсь кошкой, ору мысленно. Ору! В голос! На полную громкость! Но даже в этом внутреннем грохоте слышу его мощный хриплый стон, проникающий в каждую клеточку тела, унося за собой в водоворот наслаждения.

Открываю глаза, зажимая пылающую пульсирующую промежность ладонью, успеваю уловить его дрожь в такт моей, его оргазм, его выдох облегчения. Как этот дьявол мешает наши биологические жидкости, кончая в кулак, прямо на мои трусики. Выжимает себя до исступления, кружевом собирает с головки каплю спермы и с какой-то лютой злобой запускает моё бельё в стену над кроватью.

Сползает на пол и шаткой походкой выходит из спальни, на ходу застёгивая ширинку, нервно подбивая под пояс брюк рубашку.

Злится. Конечно, злится, бесспорно, это так.

Довольствовался компромиссом, наизнанку выворачивался, приняв мои условия. Через себя переступал, через свои желания, в то время как мог бы с лёгкостью получить всё.

Меня. Другую. Любую.

Но вынужден зависнуть тут со мной, голову мою непутёвую охранять, давясь своим вожделением.

Так, секундочку… а где Эмир?

Одёргиваю подол, испытывая странное неописуемое волнение поднимаю трусики, нашедшие своё последние пристанище на подушке. Давлю позыв стыда и смеха, осознавая, что на этой постели спит его же мать. Проскальзываю в ванную и, не глядя на себя в зеркало, тщательно смываю с себя следы преступления. Старательно выстирываю совесть. Развешиваю сохнуть и приходить в себя.

Жалею о содеянном? Раскаиваюсь?

Жалею лишь о том, что не позволила всего.

Раскаиваюсь лишь в том, что лицемерила и с ним.

А с Солнцевым я мысленно уже рассталась. Со всеми мужчинами разом. Не нужен мне больше никто. Дерзко было даже думать, что кто-то способен его заменить. Наивно было даже пытаться искать. Глупо было даже начинать.

Он – мой приговор. И он только что хлопнул входной дверью.

Вылетаю из ванной со вполне однозначным порывом кинуться следом, но вовремя понимаю, что он просто пошёл курить. Бросаюсь к окну и вижу, как он выходит из подъезда, прикуривая на ходу. Как останавливается у края тротуара, так глубоко затягиваясь и так долго не выпуская клубу дыма, что меня передёргивает. Как раз в тот момент, когда он задирает голову, находя меня взглядом. Выпуская между нами ядовитое белое облако.

Стоит. Курит. Смотрит.

Одну, вторую, меня уже мутить начинает, а ему всё мало. Когда вообще пристрастился? Зачем?

Ведьмой меня называл… с чего я вдруг ведьма? Сирена – понятно. После моего экспромта само по себе напрашивается. Но я пыталась по телефону успокоить, не сработало, только сильнее расстроилась моя малышка, голос, искажённый динамиком, не узнала. Ни разу ещё её на ночь не оставляла, проснулась – а меня нет. Душа с телом расстаётся от одной мысли, выворачивает нутром наружу, лишь только представлю её детские страхи. Кнопка моя… хоть на стену лезь как обнять хочется. Её, его, разом всех. Казалось бы, какая малость. Какое ничтожное в рамках Вселенной желание. Что поделать, если моя Вселенная – они? Пашка только на своей орбите. Отдельная единица, обособленная.

Фокусирую взгляд на улице и под дых бьёт паническая атака – нет его там. Пустота. Ничего. Никого!

Разворачиваюсь и вскрикиваю, тут же зажав рот обеими руками.

Паша выдаёт насмешливую ухмылку и разворачивается к плите, шаря по шкафчикам. Без труда находит и кофе, и турку, и ложку, с первой попытки, с полпинка. Ясен пень, как в родовом гнезде его всё разложено, в том же порядке: Вероника Павловна приверженка привычек, хаоса не признаёт, особенно на кухне. Заметил? Обратил внимание? Вообще ни одной эмоции не выражает, щедро отсыпая ложку за ложкой. Как будто не было ничего между нами, ни сейчас, ни когда бы то ни было ещё. Впрочем, чему я удивляюсь? С его стороны всё именно так.

– Где Эмир? – нарушаю тишину отрешённым голосом.

– Повёз твоему Панфилову образцы ДНК, – ровный тон и явная издёвка, от которой неслабо так корёжит.

– Не мой, – чеканю сухо, брови у переносицы свожу.

– Все они твои, – смешок, турка на плиту. – Попался однажды – считай, увяз навсегда.

– Тебе-то откуда знать… – обида рвётся из груди, но застревает в горле, не затронув голосовых связок.

– Со стороны виднее, – флегматичное движение плеча и разворот на девяносто градусов. – Я не должен был. Прости, – искреннее раскаяние через всё лицо, ответная дрожь в губах.

– Меня больше твоя злость из равновесия выводит, – откровенное признание, поджатые губы и шапка пены в поле зрения, поднимающаяся из турки.

– Да я на себя, не на тебя… – морщится, а я кидаюсь к плите, но намерения свои надо было выражать точнее.

Секунда, и я в его крепких объятиях.

Секунда, и кофе на плите меня волнует в последнюю очередь.

Секунда, и обхватываю его в ответ, прикладывая голову к широкой груди.

Сердца долбят в унисон, нежность из берегов выходит, стремительно затопляя шесть квадратных метров абсолютным счастьем, глаза сами собой закрываются, умиротворением накрывает, спокойствием, радостью… любовью. Моей, безответной, но, обоих. Шальную мысль допускаю, а может, хватит её? На двоих. Не в моменте, чуть на подольше… Торгуюсь опять с судьбой… хоть на год, хоть на месяц, хоть на неделю. Планка всё ниже и ниже, а запах гари всё настырнее пробивает, игнорировать уже невозможно.

Разлепляемся. Так же в унисон.

– Попил кофейку, блин, – ворчливый выдох, тихий смешок, лукавый взгляд и мальчишеская выходка. Капитулирует в спальню, бросая на ходу: – Твоя очередь варить зелье!

Блин. Да почему я вдруг ведьма?..

Натираю плиту, обжигаясь о раскалённую конфорку, чтобы только по колпаку от его мамы не отхватить. Не то чтоб я её боялась, но лекцию по чистоте от опытного педагога выслушивать была совершенно не готова. Бедная, каково ей сейчас? Все глаза уж поди за ночь выплакала, не спала совсем, почти уверена. А я даже с Надюшей помочь не могу, пока Пашка по делам не уедет, пока Эмир не вернётся. Можно даже не рассчитывать, что они меня одну оставят.

Ставлю новую порцию на плиту и гипнотизирую взглядом. На этот раз не сбежит, самой нужен допинг.

Подумала и сама над собой посмеялась, проведя аналогию до предмета обожания, который, зараза такой, начал похрапывать в спальне!

– Вот гад… – шиплю беззлобно и, доварив кофе и выключив газ, топаю в единственную комнату, намеренно создавая как можно больше шума.

Залезаю на кровать, нависаю над ним и ловлю едва заметную улыбку.

– Падай, – отодвигает от торса руку, создавая для меня удобную ложбинку. – Кофе не поможет. Надо вздремнуть.

Падаю. Руку и ногу на него закидываю, по-хозяйски. Сейчас – мой. И только.

На скользкую дорожку встаю, понимаю это отчётливо. Но как отказаться от невинного объятия? Да и зачем? Погреюсь хоть немного, сколько получится, сколько дозволено будет.

Спать хочется нестерпимо, уютом нахлобучивает, веки тяжелеют, но так хочется подольше в сознании побыть, ощущая его рядом, что я пытаюсь завести непринуждённую беседу:

– Так что там с покушением? Какие мысли?

– Спи давай, – посмеивается, теснее прижимая к себе, – еле языком ворочаешь.

– Я просто представляю, как ворочается твой, – топлю на автопилоте, уже слабо соображая, что и зачем я делаю, – ну, знаешь, там…

– Возмутительная провокация… – тянет мелодично и причмокивает: – Возмутительно-прекрасная... Теперь и я представляю. Продолжай поить меня своим отваром, ведьмочка, посмотрим, чем всё закончится.

– Почему ведьма? – пытаюсь выгнуться, чтобы голову задрать и в глаза ему со всем недоумением уставиться, но он точно в тиски зажал – не шелохнуться. И молчит. – Паша-а-а-а…

– Да просто, – хмыкает себе под нос. – Мне так по кайфу.

– Глупость какая… – пытаюсь нахмуриться, но для кого стараться, если лица моего не видит?

– Покушение было больше похоже на прямую угрозу, но само по себе опасности не представляло, – возвращается к моему вопросу.

Говорит лениво, слова вымучивает, спать, наверное, хочет, а я тут со своим допросом. Но… что он только что сказал?

– Поясни, – цепляюсь за остатки разума, но мыслительный процесс дрейфует в океане томной неги.

По спине он меня поглаживает. Легонечко так, ненавязчиво утягивая в царство Морфея.

– Теперь, когда я лично убедился, что мужика у тебя и вправду не было, могу сделать вывод, что ты не угодила кому-то из окружения Солнцева. Кому-то женского пола, разумеется, мужикам всех возрастов от тебя крышу сносит в хорошем смысле.

– Ясно, – шепчу.

Громче не могу, обида за горло схватила, вонзаясь тысячью шипов, и душит, душит, дыханье затрудняя.

Так вот что это была за провокация. Так вот к чему… слова мои проверял. Работал, версии отметал. Может и Эмира намеренно спровадил, чтобы в угол меня зажать, чтоб лишние мысли голову не забивали, раскрепостить чтоб, растормошить. Холодный бездушный расчёт и ничего больше.

Господи, стыдно-то как… что я несла, что из меня вырывалось… в любви ему почти призналась! Глупая! Глупая! Глупая!

– Шея затекла, – бесцветное сопрано и беспрепятственный переворот на другой бок.

Не касаться. Не ощущать. Не плакать.

Спи давай, жрица, блин.