Глава 11

Спустя полторы недели бабушка сменяет гнев на милость, всем своим вдруг проснувшимся миролюбием показывая, что мне стоит прекратить сидеть взаперти. А я и не стремлюсь ей объяснить из-за чего это вынужденное затворничество мне больше по душе, чем простая прогулка или поход на озеро. Хотя какая там душа? Те в клочья изодранные куски давно сгнили во мне, пустив по венам смрадную примесь обиды, изо дня в день напоминая о предательстве Марка, о своей глупой наивности, и, в конце концов, об обречённости.

Мне не хватает никаких стараний и нагрузок, намеренно взваленных на собственные плечи, чтобы вытравить разросшийся в груди сорняк. А тот очень даже элитно культивирован: одет по последней моде, пахнет, словно дурман-трава — вязко окутывает ядовитым ароматом, заводя рассудок в дебри. Живилов и есть мой «лунный цветок» убийственно ядовитый, но красивый и знающий себе цену в отличие от меня.

— Дарина, на нём свет клином не сошёлся. Попомни мои слова, найдётся ещё достойный, — тёплая ладонь бабушки касается почти сошедшего на нет синяка — оставшегося после карательной меры, нацеленной то ли воспитать, то ли наказать — невесомым прикосновением вымаливая прощение за несдержанность.

Коротко кивнув, продолжаю вымещать зло на фарфоровой чашке, с остервенением перемешивая сахар в чае и звонко отбивая ритм ложкой о тонкие стенки. Худо ведь не от её слов, а оттого что ошибка самолично навороченная, сейчас ломает жизнь не мне одной. А винить всегда проще других.

— Если судить по маме, то таких клиньев по жизни будет действительно много, конечно, если я раньше времени не сопьюсь, — я вскакиваю из-за стола, едва сдерживая бурлящий поток нелицеприятных слов. — Ба, с тобой явно что-то не то, раз уже во второй раз допускаешь ту же брешь в воспитании.

Слишком поздно замечаю, как поблёкшие глаза заплывают слезливой поволокой, а та, скудно пролившись, тут же исчезает в морщинках бледного лица, измученного терзаниями о непутёвой внучке.

— Прости, — виновато утыкаюсь носом в пёстрый платок, вдыхая знакомый запах. Запах спокойствия, чистой любви и детства, которое я потеряла, опрометчиво поставив его на кон иллюзий. — Я прогуляюсь перед сном. Ладно?

— Дарин, — тревожно отзывается бабушка, придерживая меня за плечи.

— Всё в порядке, я не горю желанием второй раз наступать на швабру.

Позорно сбежав, на ходу накидываю куртку. Несмотря на вечернюю духоту догорающего августа, меня колотит озноб, и я надеваю капюшон, сдвигая импровизированный камуфляж почти до самого носа в неосознанном порыве отгородиться от посторонних. Встреть меня кто-нибудь сейчас, то только глянув на один мой вид, без лишних раздумий придержит вежливость до следующего раза.

Сердце бешено барабанит в висках, отбивая назойливую мелодию раскаяния в грубости перед ни в чём неповинной старушкой. Не имела я никакого права ни хамить ей, ни упрекать за недостойное воспитание. Да мне молиться впору на терпение и выдержку, с которой бабуля в одиночку растит меня все эти годы!

— Подожди, — добежав до парапета, чувствую, как чьи-то пальцы хватают меня за локоть, бесцеремонно вынуждая снизить скорость до обычного шага.

Я безуспешно пытаюсь выдернуть руку, изнывая от судороги сжимающей мышцы под напором стальных пальцев Марка. А он отпускает лишь для того, чтобы перехватив её поудобнее, развернуть меня к себе лицом.

Господи, какая неведомая сила всё время притягивает нас друг к другу?

— Куда собралась так поздно? — вкрадчиво допытывается он, слегка подавшись вперёд. Змей искуситель, любезной улыбкой втирающийся мне в пошатнувшееся доверие. Вот только я теперь знаю, как опасно прикармливать свою больную фантазию пустыми надеждами.

— А тебе то что? Гулять, — как можно резче отвечаю на вопрос, чётко понимая, что могла бы и вовсе промолчать. Кто он мне такой, чтобы устраивать допрос с пристрастием?

— Я волнуюсь, — напирая на меня, произносит Марк и пальцами свободной руки сдёргивает капюшон, нагло обнажая безотчётное волнение, скрытое под нависающей тканью.

— Брось, — нервно тряхнув головой, безрезультатно воюю, откидываю мешающие волосы, подхваченные и брошенные мне в лицо порывом ветра. — Чашу Грааля больше охранять не нужно. Так что можешь смело оставить меня в покое.

— В том-то и дело, что я не могу оставить тебя в покое, — запнувшись, Марк окидывает меня озабоченным взглядом, превращаясь на пару мгновений в старого доброго Вжика, каким он был ещё пару лет назад, но до боли родное лицо слишком скоро возвращает себе суровое выражение. — Не в таком состоянии. Мне показалось, что ты всё уяснила и поведёшь себя правильно, да всё-таки "показалось" здесь ключевое слово.

— И как это — правильно? Сделать вид, что ничего особенного не случилось и гордо прыгнуть в следующую койку?

— Быть проще. Чтобы меня не колбасило от страха, что ты вдруг вскроешь себе вены или выкинешь ещё какую-то театральную дичь, на которую вы девушки такие падкие.

— Много чести, — срываю голос, чувствуя, как сердце раскалывает рёбра размашистыми ударами. — Хватит того, что я сдуру разбазарила на тебя всё самоуважение.

— Я не хотел, чтобы так вышло.

— Конечно, не хотел, — мои губы кривит злая усмешка, но липовая бравада сразу же гаснет, как только Марк одним рывком притягивает меня к своей груди. Я сжимаю в кулаках его футболку, сохраняя крупицы расстояния и глухо отмечаю, стараясь не завыть от переполняющей грусти: — Так не хотел, что жаждал повторить. Просто отстань от меня. Всё — ты свободен.

— Я уезжаю в это воскресенье.

Звучит как контрольный в голову, оглушая неизбежным прощанием, к которому я и готова, и не готова одновременно. Однако вероятность провести остатки лета рядом претит даже больше, чем желание вытолкать Марка за пределы личного пространства.

— Скатертью дорожка.

От холодности, пропитавшей короткую фразу, кадык на его шее резко дёргается, но удивлённое негодование постепенно гасится приторной улыбкой. Видимо, Марк уверен, что в метко выплюнутых словах упакован обычный сарказм, тогда как во мне говорит ярость.

— И это всё что ты можешь мне сказать? — он неспешно заправляет локон мне за ухо, нежно касаясь мочки и пуская от неё жар к застывшему сердцу. — Как-то не по-дружески, Дар.

— Какая дружба, Вжик? — мне не удаётся подавить истерический смешок, он вырывается из груди раньше, чем я успеваю собрать мысли в кучу для достойного диалога. Нет во мне сейчас смирения, боль стопорит всякое здравомыслие. — Мы её ещё на сеновале потеряли. Отпусти, мне пора.

— А я думал, ты повзрослела. По крайней мере, тем вечером мне так казалось. Я тебя ни к чему не склонял, всё произошло по обоюдному желанию, а теперь ты удумала дуться как мышь на крупу.

— Извини, что я тебя так разочаровала. Ок? — обретя наконец-то свободу, хочу сбежать от него подальше, хоть на край света, хотя даже там переболеть им вряд ли удастся.

— Дура ты, Даринка. Я же сейчас уеду и даже не позвоню больше, — понизив голос до беззлобного шёпота, он ищет точку нажима, в которой вовсе нет необходимости, жгучие слёзы давно щиплют глаза.

Не в силах больше смотреть на Марка, отвожу взгляд, отворачиваясь вполоборота, дабы не тешить его слезливым спектаклем.

— Да плевать я хотела. Не пиши, не звони и вообще катись в свою сытую жизнь, в клубы, модные рестораны, к девкам продажным. Правильно бабушка говорит — все вы одним миром мазаны. Какой с тебя спрос, если даже родной отец променял меня на другую семью? И ты такой же предатель, — телефон тяжёлым грузом оттягивает карман куртки, усиливая ощущение слабости перед соблазном набрать в будущем его номер. Такого нельзя допустить. Нельзя прогибаться под гнётом неразделённой любви. Пластиковый корпус мобильника разлетается вдребезги, брошенный мной с недюжинной силой в бетонный парапет. — Доволен, а? — резким движением разворачиваюсь к Марку и, стискивая зубы, поглубже заглатываю порыв врезать ему по наглой морде, чтобы выбить всю дурь, поселившуюся в прежнем знакомом мне мальчишке. — Можешь спать спокойно, я тебя больше не побеспокою.