Глава 13

Вжавшись в автомобильное кресло, я провожаю блуждающим взглядом объятое суетой здание автовокзала. Происходящее кажется ненастоящим и только это удерживает меня от панического бегства обратно — туда, где бабушка должно быть вовсю сокрушается не только моему исчезновению, но и сопутствующей ему пропаже пенсии. Понятия не имею, как потом смотреть ей в глаза, ведь мне нескоро представится возможность вернуть даже такую скромную сумму, тем более что та со временем только помножится расходами на пелёнки-ползунки.

Никогда ещё будущее не внушало мне такой кромешный ужас. Мне страшно, так страшно, что на плаву держат только мысли о малыше да спрятанные под подушкой пинетки, которые я связала как символ, что у нас с ним всё получится.

— Девушка, а вы уверенны, что вам нужно именно в "Олимп"? — уже во второй раз уточняет таксист, покосившись на меня с какой-то искренней, а оттого ещё более унизительной жалостью.

Я молча киваю, неловко опуская глаза на школьную рубашку выглядывающую из-под расстёгнутой стёганой куртки. Белый верх, чёрный низ, собранные в пучок волосы — вроде бы достаточно нарядно, чтобы появиться на людях. Жаль мои сапожки так не вовремя приказали жить долго, пришлось обуть сапоги-чулки маминой молодости с невысоким, но жутко расшатанным каблуком. Впрочем, если передвигаться медленно, то вероятность переломать себе ноги не так уж и высока.

— Спасибо, — оторопело бормочу, протягивая деньги мужчине, когда тот притормаживает у большого здания, сияющего каскадами золотых огней не хуже главной ёлки страны.

— Да уж, гуляют богатеи, — вздыхает водитель в тон моим мыслям. — Деньгами ворочать не баранку крутить. Ну, ничего, будет и на нашей улице праздник.

Захлопнув за собой дверь, шлю ему благодарную улыбку, чувствуя, как на душе сразу теплеет от этих нехитрых слов, а он в ответ опускает стекло.

— Сейчас не лучший момент устраиваться на работу. Вы-то хоть через парадный не ломитесь. Охрана здесь лютая, без пригласительного не проскочить. Там слева парковка, за ней служебный вход, попробуйте сразу туда. Ни пуха вам!

— К чёрту!

"К чёрту…", повторяю про себя, отмечая, как нахмурились при моём приближении двое качков у входа, и черепашьим шагом иду к телефону автомату, благо номер Марка надёжно забит в подкорку мозга.

Прижавшись затылком к промёрзшему стеклу, я слушаю долгие гудки. Пальцы сжимают трубку так сильно, что, кажется, ещё секунда и начнёт крошиться металл. Оглох он там, что ли? Томясь ожиданием, уже не в первый раз укоряю себя за глупость, погнавшую меня в такой гололёд за сотни километров от родного дома, тут же оправдываясь суровой истиной — родной ещё не значит безопасный. Бабушка меня, конечно, любит и именно поэтому не позволит решать самой. Какой в мои-то годы ребёнок? Ни денег, ни образования, ни мужа, а уж о людской молве вообще, лучше не думать. Ничего, сама впуталась, сама и выпутаюсь, в конце концов Марк тоже вправе знать. Вдвоём мы что-нибудь придумаем. Тайком лелеемая фантазия, в которой он, узнав о ребёнке, бросает всё и сбегает с нами строить светлое завтра, слишком наивна, чтобы признаться в ней даже себе. Она просто есть.

В последний момент, когда надежда услышать Живилова тает окончательно, его приглушённый голос вдруг прорывается сквозь хаос посторонних звуков.

— Алло?

Онемев, закусываю губу, прислушиваясь к скрежету в груди, называемому плохим предчувствием. Оно обрывает сердце, в один миг стирая щемящую радость от возможности его услышать, и селится внутри зловещей необратимостью.

— Марк, это Дарина, — очнувшись, тараторю в трубку. — Нам нужно срочно поговорить. Пожалуйста!

Я слушаю его быстрое запыхавшееся дыхание, каким оно бывает после энергичного танца и только после небольшой паузы, явно взятой на мысленный перебор всех известных ему Дарин, следует колкий смешок:

— Ты же зареклась звонить.

— Это вопрос жизни и смерти!

— В последний раз ты это утверждала, когда хотела заполучить автограф Леонтьева. Насколько я знаю, у твоей бабушки день рождения нескоро, так что давай завтра. Я занят.

— Если ты сейчас же не выйдешь, — шиплю, впадая в отчаяние, — то я возьму штурмом ресторан. Как тебе такой свадебный подарок?

— Блефуешь, — парирует Марк, но уже без прежней самоуверенности.

— Проверим, как скоро вылетит с работы твой папашка?

— Через пять минут у парковки, — грубо отрезает он, и я улавливаю незнакомую сталь в его голосе, от которой растерянность густым туманом пробирается под кожу. Совсем не таким мне представлялся наш разговор. — И то, только по старой дружбе. Ждать не буду.

Сколько бы я ни готовилась, но завидев Марка выходящим из-за угла к веренице элитных машин, первые несколько секунд таращусь на него разучившись не только двигаться, но и моргать. Сопоставляю выжженного в памяти простого парнишку с уверенно идущим ко мне молодым человеком и в упор его не узнаю. Может, он первым скажет что-нибудь? Мне нужно услышать его голос, иначе никогда не поверю, будто нас может что-то связывать.

Но Марк молчит. Закуривает и молчит, сверля меня тяжёлым взглядом из-под полуопущенных век.

— Привет, — произношу одними губами, судорожно пытаясь отыскать в его глазах хоть толику той теплоты, с какой он смотрел на меня в последнюю нашу встречу у парапета. Ничего. Сплошная пустота и холод.

— Ну и что ты здесь делаешь? — отрезает он грубо, с намеренной тщательностью оглядывая парковку — Не вижу никакой угрозы для жизни. А вот за враньё очень даже могу тебе это устроить. Давай говори, что там у тебя стряслось такого безотлагательного. Неспроста же ты в ночь сюда тащилась? — уловив, наконец, моё волнение, Марк трактует его по-своему. — С Прохоровной…? — он так и не заканчивает фразу, глотая страшную догадку, лишь дрогнувшим голосом выдав беспокойство.

— Нет, с бабушкой всё в порядке. Пока… — тихо добавляю себе под нос известную одной лишь мне непреложную истину, которая в скором времени грозит обернуться катастрофой. — Марк… скажи, чем я заслужила твою ложь?

Многострадальный вой тонет в густом коме, что подобно смерчу закручивается в воронку внутри горла, не позволяя зарыдать. Раздирает, царапает, просится на волю, но вырваться наружу не спешит. Это пытка собственного организма надо мной.

— Дарин, ну вот опять детсад трусы на лямках.

— Ты утверждал, что тебе не нужны отношения, а спустя несколько месяцев женишься, — затихаю, боясь даже вдохнуть полной грудью, чтобы не множить боль, которая пульсирует в груди от обескураживающего равнодушия исходящего от ухмылки Марка. Глаза предательски заслезились, вынуждая часто моргать в попытке скрыть свою слабость. Видимо, я в очередной раз навоображала наше с ним долго и счастливо. По итогу оставшись с долго, но без него и далеко не счастливо.

— Это бизнес, ничего личного, — вскинув ладонь и демонстративно крутанув кольцо на пальце, он жёстко разбивает последний оплот моей надежды. — Чтобы пробиться, нужен либо пинок влиятельных людей, либо бабки, а у меня как видишь комбо.

— А я?

— Дар, ты ещё заплачь и Карлсона процитируй: Малыш, а как же я? Я же ведь лучше собаки? — с усмешкой, дико коверкая слова, потешается Марк, убеждая меня в безнадёжности затеи искать у него понимание. — Ну, помню я наше с тобой голозадое детство и девчонку всю в веснушках — что с того? Чёрт подери, Дарин, я тебя не люблю. Тупанул, согласен. Стоило притормозить, но мы оба этого хотели, а против физиологии не попрёшь. Забыть давно пора, было и было. Понимаю, я у тебя первый, только не нужно меня идеализировать и требовать каких-то бонусов.

Заметив мои слёзы, он поджимает губы и тяжело вздыхает, выражая глубочайшую степень своего раздражения, при виде которого готовое вылететь признание бесследно растворяется на языке. Унизиться ещё больше, спекулируя ребёнком, значит окончательно лишить себя остатков самоуважения. Справимся как-нибудь и без его подачек. Да вот обида так и сочится желчью на языке, делая из меня мстительную стерву, какой я никогда не была раньше.

— А знаешь, я пожалуй действительно пойду, только сперва расскажу твоей новой семье, как ты летом несовершеннолетнюю оприходовал и даже не поленюсь наведаться в местное отделение — заяву на тебя накатаю. А потом можно и забыть. Действительно — было и было.

— Не посмеешь, — столько презрения вложено в его голос, что меня передёргивает как от удара током.

— А давай проверим? Глянем, насколько далеко тебя пнёт богатенький покровитель.

Я порываюсь обогнуть помрачневшего парня, чтобы немедленно воплотить зло вырвавшуюся угрозу, но ощутив толчок, вновь встречаюсь с его напряжённым взглядом.

— Не будь дурой, — цедит Марк, хищно глядя исподлобья, и очевидно для доходчивости хорошенько меня встряхивает, удерживая за капюшон куртки. — Опозоришь только и себя, и меня. Я ноги тебе насильно не раздвигал, ты сама неплохо с этим справилась. Так что не строй из себя поруганную невинность.

— Отвали, тварь продажная, — замахнувшись в развороте, вкладываю всю оставшуюся силу в пощёчину, едва скользнувшую по его взбешённому лицу. Вертко уклонившись, Марк яростно дёргает на себя мою несчастную "стёганку", чей жалобный треск проходится пилой по нервам. От страха я становлюсь ещё более неуклюжей, а не вовремя подвернувшийся каблук вкупе со злым толчком крепкой ладони по плечу, отбрасывает меня в сторону. Потерянное равновесие бросает расслабленное тело плашмя на капот иномарки, тут же отозвавшейся истошным воем сигнализации и тупой болью внизу живота.

— Топай домой, страдалица, — не давая опомниться, Марк почти волоком тащит меня к воротам, периодически озираясь по сторонам. Перестраховывается зараза, самолично выдворяет за пределы парковки, чтобы я не вернулась с обещанным спектаклем. — А я всё думал, к чему змея приснилась. Вот держи, сдачи не нужно, — всучив мне деньги, он резко вскидывает руку, тормозя такси. — Только не пропей их как мамка и не будь жалкой, не имей привычки вешаться на тех, кому до тебя нет дела, — прежде чем толкнуть на сидение подъехавшей машины, холодно рычит прямо мне в лицо скованное болезненной паникой. — Бать, довези подругу домой, она трезвая не бойся, — спешит оправдаться, перехватив скептический взгляд водителя. — Зарёванная правда, но это мелочи. Её парнишка кинул, хотя как кинул, была бы умнее, понимала бы, что секс и любовь — разные вещи. Просто запомни эти слова, Дарин. Пригодятся. И не держи зла, — бесцветно добавляет он, пригвождая меня к пассажирскому месту полной отчуждения фразой, прежде чем навсегда захлопнуть дверь между нами.