Глава 14

— Дорогу в посёлок не расчистили, не проедем, — гремит голос таксиста, выдёргивая меня из благодатной апатии. — Дальше придётся ножками.

Глубоко вздохнув, выбираюсь из машины и растерянно вглядываюсь в ночь, пытаясь в свете фар разглядеть очертания далёких домов или хотя бы кроны растущих вдоль обочины орешников, чтобы потом не окоченеть, блуждая в плотной завесе снегопада. Идти-то примерно километр. "Удачно" съездила, ничего не скажешь.

Вздрагивая от холода бреду проваливаясь в снег по самое колено. Ледяной ветер срывает капюшон, оставляя на щеках колючие укусы, и порывисто забирается под край длинной куртки, обжигая затянутые капроном колени. Но знобит меня совсем не от этого — пренебрежение Марка, проникнув в кровь, царапает вены кристаллами льда. Не собиралась я ни ресторан брать штурмом, ни тем более писать какое-то заявление. Испортить любимому жизнь? Ни за что! Сначала напугалась, что иначе Марк ко мне не выйдет, а затем посыпались издёвки и как прорвало. Знать бы, что на меня нашло. Так стыдно. И жутко обидно.

"Плевать на него, прорвёмся", сосредоточенно гоню безысходность, не позволяя той тревожить ребёнка. Моей к нему любви хватит за двоих.

У родного дома ненадолго замираю. Через зашторенное окно доносится шум телевизора и невнятные всхлипы, которые мгновенно скребут сердце чувством вины. Собравшись с духом, тихонько отпираю дверь. Не зная, какой будет встреча, предусмотрительно не разуваюсь, лишь отряхиваю веником обувь, прежде чем явиться бабушке на глаза, понуро приготовившись к вспышке целиком заслуженного гнева.

Бабушка сидит на кровати. Заметив моё появление, она кончиком платка смахивает слёзы и только затем улыбается, всем своим видом показывая, что все в порядке. Пару мгновений мы молча разглядываем друг друга, будто бы знакомясь заново. Слабая, с опущенными плечами и покрасневшими от плача глазами она взволнованно теребит в руках связанные мною пинетки.

— Прости меня, — всхлипываю, чувствуя нечто похожее на облегчение и стыд одновременно. Стыд за то, что сомневалась в ней, в то время как Марку вверила себя даже не раздумывая. Правду говорят — молодо-зелено.

Не в состоянии озвучить больше ни слова, бросаюсь ей на шею и, закрыв глаза, утыкаюсь в костлявое плечо. Горечь разочарования, обида, неловкость цианидом растравливают душу. Сейчас бы заплакать — громко и бесконечно долго, избавляясь от тяжелого груза на сердце. И мы плачем. Бабушка ласково гладит меня по волосам, раскачиваясь из стороны в сторону, будто усыпляя.

— Ты не одна. Пробьёмся.

* * *

Тревожное сонное забвение постепенно прерывается ноющими спазмами в пояснице. Тихо застонав, утыкаюсь в подушку, проклиная стремительно нарастающую боль, что так и крутит низ живота, то отпуская, то сворачивая мышцы в тугой узел, словно намеренно сводя меня с ума. Перевернувшись на спину, сонно моргаю, чтобы привыкнуть к серому освещению зимнего рассвета, но подступающая тошнота подстёгивает меня принять вертикальное положение. Попытка подняться не приносит успеха: лишь стены качнулись перед глазами — размыто, бессвязно отдаляясь, усиливая головокружительный аттракцион.

— Бабуль? — тихо зову вмиг покрываясь холодным потом. Не дождавшись ответа, аккуратно перекатываюсь на бок и со второго раза касаюсь подошвами пола. Из-под задравшейся сорочки, по внутренней стороне бедра медленно змеится темный подтёк крови. — Бабушка!

Дальнейшее будто размыто маревом. Реальность поднявшимся жаром проносится мимо разума и памяти, натирая воспалённые веки крупицами заблудших воспоминаний. Я то прихожу в себя, безмолвно пялясь в облупленный больничный потолок, не в состоянии нормально вдохнуть из-за трубки, сидящей в горле. То снова проваливаюсь в сон, благополучно обретая успокоение в бесконечном блуждании по коридорам подсознания. Там, где есть счастливая я и отзывчивый Марк, не прогоняющий, не открещивающийся ни от чувств, ни от отцовства. Где мы вместе и нам уютно быть рядом.

Но по возвращению в реальность всё становится на круги своя, испытывая измученное тело новой волной дискомфорта и дергающих спазмов внизу живота. Боль физическая не идёт в сравнение ни с чем, уступая по силе лишь тревоге вызванной суровой мрачностью врача, который подзывает бабушку к дальнему окну.

Она долго вникает в медицинские термины, то и дело качая головой, и горько всхлипывает, подтверждая серьёзность диагноза, суть которого мне никак не удаётся собрать воедино из обрывков подслушанных фраз. Потом нерешительно присев на краешек моей койки, долго мнётся, поджимает сухонькие губы, словно взвешивая, стоит ли сейчас начинать этот разговор.

— Милая, — дрогнувшим голосом, бабушка разбивает последний маячок надежды, превращая голубоватые стены палаты в надоедливые разводы, будто пущенная по воде рябь. — Ребёночка не спасли… а тебя еле-еле с того света достали. Бог всем нам отмеряет свой срок, не пора тебе ещё туда. Слышишь? А жизнь наладится, родненькая моя, обязательно наладится. Ведь воистину говорят: бог не даёт испытания больше, чем человек может выдержать.

"Не спасли" — приговором по сердцу и тяжелая удушающая броня мигом сковывает грудь, а под ней всё шипит, полыхает пожаром, обжигая до истеричных всхлипов с трудом рвущихся по ссохшейся глотке.

— Тише, тише, сейчас лучше поспать, — одним беглым взглядом врач отдаёт распоряжение медсестре, ввести меня в привычное забытье.

— Не на-а-до… — отзываюсь сухим протестующим писком, активно сопротивляясь погружению в вынужденный сон.

— Валентина Прохоровна права во всем. Молодой девушке есть ради чего жить и всегда можно найти, в чём себя реализовать помимо материнства. Увы, Дарина, но возникли осложнения в виде огромной кровопотери и ДВС-синдром. Другими словами полученная тобою травма спровоцировала отслойку «детского места», отчего кровь проникла в мускулатуру матки, что не оставило нам ни единого шанса сохранить тебе детородную функцию.

Стиснув бабушкины похолодевшие пальцы, я обессилено закрываю глаза. Кажется, будто отрицание, кислотой прожигающее грудь вплавит меня в койку, и я больше никогда не смогу подняться, не выберусь на воздух, не увижу солнца. Вердикт врача звучит настолько абсурдно, что вызывает скрежещущий смех сквозь горячий поток бесконтрольных слёз.

Эта сухая формулировка, выросшая непробиваемой стеной между мной и ничтожнейшим шансом, что мой малыш когда-нибудь родится, выскребла из тела жизнь исправней скальпеля. Вселенная отобрала у меня самое дорогое, не оставив никакой надежды выторговать ещё одну попытку. Всё, что у меня осталось — это тёплые воспоминания о трёх месяцах несбывшегося материнства. Нам выдалось слишком мало времени быть вместе, и я в упор не знаю, как с этим дальше жить, а главное — зачем?