Глава 16

Медленная воздушная мелодия из цикла "Времена года" Чайковского, а в частности мартовская "Песня жаворонка" звенит на повторе на всех этажах особняка Старкова, в каждой комнате, в любом, даже самом укромном его уголке. Она стучит в висках, пока я монотонно считаю секунды, зажимая уши ладонями под толщей пенной воды. Она зудит на коже муторной прелюдией того, что в нормальных отношениях зовётся занятием любовью. Она отсчитывает мгновения, оставшиеся мне до очередного падения, ведь сегодня суббота — один из двух особых дней недели отмеченных красным сердечком в моём календаре. День — расплата за роскошь. День — пытка. А что самое жуткое в пытке? Казалось бы боль, но нет, это далеко не так. Самое страшное — её ожидание.

Вынырнув, я тянусь к бокалу, оставленному на мраморном бортике, и задумчиво оглаживаю запотевшее стекло. Вино не в силах заглушить отвращение к себе, но ненадолго атрофирует чувствительность, притупляет порочную сладость близости с Марком. Вместо того чтобы тосковать по нему, я тщательно перебираю то, что он от меня оставил и бережно заполняю трещины виноградной патокой, собирая убогую мозаику справедливости. Осколок за осколком складываю серые фрагменты прошлого, которые и жизнью-то не назвать, скорее рефлексом. Это не только моя ошибка, так почему одна я расплачиваюсь за неё каждый божий день? Кто спросит с Марка? Он ведь тоже не стоял в стороне.

К бесу чувства и совесть туда же, не за тем я столько лет подбиралась к нему, отрезая все возможные пути отступления, чтобы в решающий момент дать заднюю. Не для того я убедила Богдана в необходимости предварительно встретиться с дочерью с глазу на глаз — надо же подготовить капризное чадо к знакомству. Не лучший, конечно, поступок, зато он дал мне необходимое время для манёвра.

У Марка был шанс, но он предпочёл развлечься. Как и в прошлый раз. Так давно это было… не лечит время ни души, ни умы.

Потеряв нашего ребёнка, я не запила, как боялась бабушка и не пошла по рукам, как то прочили сплетницы, живо пронюхавшие про мою такую раннюю беременность. Два года я игнорировала насмешки сверстниц и отбивалась от похабных предложений старшеклассников. Даже застенчивый Егорка под веянием общего отношения раздухарился до того, что предложил мне взять за щеку в школьной кочегарке, мол так-то без последствий. Надеюсь, шрам от кочерги остался неглубокий, ведь через месяц его забрали в армию и больше мы, слава богу, не виделись. Жалеть себя мне даже в голову не приходило — без того было кого оплакивать, так что вечера мои проходили тихо-смирно, за шитьём одежды на заказ и пересчётом накоплений для поступления в медицинский.

Затем пошли годы в чужом городе, провонявшее плесенью общежитие, экономия на каждой пачке спичек и бессонные ночи за зубрёжкой особо тугих тем. Я не стала лучшей на потоке, но у преподавателей числилась на хорошем счету — ответственная, исполнительная, поставившая крест на личной жизни серая мышь.

На последнем курсе, собираясь с занятий, проходивших в областной клинической больнице, я неожиданно вытянула свой счастливый билет, а точнее — забытый кем-то в учебном кабинете еженедельник. На развороте упоминался благотворительный концерт в помощь детям-сиротам организованный компанией "ТехноСтарк", занимающейся внедрением и распространением программного обеспечения по крупнейшим предприятиям города. А сразу под заголовком располагалась фотография Богдана Старкова — её учредителя, и Валерия Лугина — нашего завкафедры терапии. Но первым делом моё внимание привлёк гордо придерживающий край подарочного сертификата Марк.

"А нашему ребёнку ты руку помощи протянул?", тут же ощетинилась старая обида. Не протянул. Он его убил, швырнув меня на капот "Ягуара" — животом на металлическую эмблему. Ничего, Земля круглая, не раз убеждала себя, когда особенно остро хотелось выйти в окно, в очередной раз вскакивая посреди ночи на фантомный плач своего ребёнка. Каким-то чудом я выкарабкалась, не сошла с ума, и вот дождалась — наши меридианы наконец-то сошлись.

Просидев пару часов в интернет кафе, я узнала о Живилове всё, что только можно выяснить из прессы и соцсетей. Нашла их с Гелей беззаботные снимки с ночными тусовками и эффектными поцелуями на фоне Эйфелевой башни, да так и подсела на ежевечерний акт добровольного мазохизма, а ещё спустя неделю, просмотрев новую партию счастливых семейных фото, обнаружила, что вместе с тихой яростью ко мне вернулся вкус к жизни. Появилась цель — подарить Марку что-то очень ценное, что-то, что станет ему дороже денег, важнее гордости, а затем отнять это. Раздавить на его глазах, чтобы на своей шкуре прочувствовал, почему так делать не стоит. Даже если сперва придётся научить его любить кого-то кроме себя.

А дальше всё закрутилось не иначе как росчерком судьбы. У злюки-профессора Лугина, с которым из всей группы тёплые отношения сложились только у меня, наметился юбилей. Организовать сбор денег ему на подарок особых хлопот не составило, как и вызваться лично его поздравить. Никто не горел желанием ненароком настроить против себя неподкупного препода. Я по правде тоже побаивалась обидеть его подобной самодеятельностью, но это был реальный шанс попасться на глаза Старкову. Судя по количеству совместных фотографий в неформальной обстановке, мужчины были не только ровесниками, но и как минимум хорошими друзьями. Ну а какой друг не придёт поздравить с пятидесятилетием?

План выгорел даже лучше, чем планировалось. Лугин так проникся неожиданным знаком внимания, что пригласил меня посидеть за тесным семейным столом и взахлёб принялся нахваливать мою исключительную для нынешних нравов порядочность своему чуть захмелевшему товарищу. Так и сказал, затягиваясь на балконе сигаретой: "Ты приглядись, Богдан. Дарина девушка способная, скромная, в порочащих связях замечена не была. Сколько можно всех по Гелькиной матери мерить?"

Зная не понаслышке, что бывшая жена в тяжёлые времена предпочла укатить заграницу с конкурентом и рассудив, что приличная девушка не может быть поймана за подслушиванием, я тихонько вернулась к столу, а дождавшись юбиляра засобиралась домой. Богдан вызвался меня проводить. В молчаливом раздумье подвёз до общежития, так же безмолвно выслушал слова признательности, больше похожие на смущённый лепет и… в лоб заявил, что при желании я могла бы его отблагодарить. Пришлось сухо сослаться на недопустимость угощать кофе малознакомых мужчин. Ответ Старкову понравился, поэтому весь последующий год выходные мы проводили вместе: то в опере, то на выставках авангардистов, то гуляя в парке.

Богдан ухаживал за мной с благородной неспешностью, будто впереди у нас вечность. Наверное поэтому, когда на первую годовщину нашего знакомства он, наконец решил перевести отношения в горизонтальную плоскость и поинтересовался, не пугает ли меня разница в возрасте, я не покривила душой, ответив, что мне импонирует его мудрость и самодостаточность. Мы стали встречаться по средам и субботам, теперь уже не только для невинных прогулок. Так прошёл ещё год. К счастью, Богдан никогда не говорил о чувствах и после близости сразу же уезжал к себе, оставляя меня часами бездумно стоять под душем на съемной квартире. Две недели назад руководствуясь одному ему известными мотивами, он, наконец, решился на долгожданное предложение.

Я нужна Богдану, чтобы украсить его зрелые годы, а он нужен мне, чтобы Марку в этот раз некуда было соскочить. У меня нет причин отказывать.

"Песня жаворонка" сменяется вальсовыми ритмами — "Подснежник". Пора.

Старков — педант. Он занимается любовью, работает, обедает, даже засыпает по личному расписанию, под строго определённую музыку. Впервые показав мне мою комнату, Богдан тут же повесил на двери календарик и попросил отметить график совместного времяпровождения. Помимо среды и субботы красным маркером помечено воскресение — день обязательного похода в оперу, а также пятница, посвященная семейному отдыху. Естественно в компании Ангелины с супругом.

Казалось бы — мрак кромешный, но мне он на руку. Так я точно знаю где, когда и чем занят будущий муж. А сейчас пора поторапливаться, ровно через пять минут Богдан войдёт в мою спальню, молча позволит себя раздеть, чмокнет кожу за левым ухом… собственно вот и вся прелюдия.

В моём положении грех жаловаться на пренебрежение со стороны того, кто никогда не упрекнёт в бесплодии. Пусть между нами ни страсти, ни огня, зато стабильности хоть отбавляй. О большем и мечтать нелепо. Только мне с ним холодно, так же холодно, как тем промозглым зимним утром, когда врачебный вердикт расколол мою жизнь на «до» и «после».