Глава 20

На самом деле выражение «мой дом — моя крепость» это не про меня. С раскрытием некоторых козырей, давно припрятанных в рукаве, находиться на чужой жилплощади становится душно. Витающее в воздухе чувство вины неуклонно сгущается и повисает над головой «Дамокловым мечом», довлея ожиданием неизбежной угрозы, пока ещё невидимой со стороны, но уже протянувшейся ко мне нитями возмездия.

Довольно сложно свыкнуться с мыслью, что мой некогда белый и пушистый нрав испошлился до уровня грязных интриг, и я всячески ищу тому оправдания, в заведомо провальной попытке себя обелить. Уговариваю саму себя, что зло должно быть наказано. Вот только как теперь понять, где зло? И как с ним поквитаться, чтоб не погрязнуть самой, ведь с каждым днём моя роль народного мстителя всё больше клонится на тёмную сторону.

Нет, конечно, во мне ещё остались зачатки совести, я полностью осознаю низменность своих манипуляций с доверием Богдана, и от этого делается так тошно, что улыбаться за ужином приходится через силу. Даже кусок в горло не лезет, когда почти муж участливо расспрашивает о том, как проходит мой досуг.

В лучшем случае я без устали мечтаю о Марке — грежу о его нетерпеливых губах или вспоминаю дерзость его пальцев, отпечатавшуюся едва заметными оттисками на коже. Ими я украдкой любуюсь в редкие моменты одиночества, чтобы не забыть, каково это гореть в руках любимого человека, а не умирать от безразличия в плену Богдана. Так и живу, тешась отголосками наших с Марком жарких встреч с одной только целью — выдать вой души за сладкие стоны, так искусно тешащие мужской эгоизм. Пусть Старков и дальше кичится, что с возрастом конь борозды не портит. Может и не портит, если он любим.

Но, а в худшем — от безобидных мечтаний перехожу к делу, не гнушаясь задорно провести время со своим зятем. Позволяя тому любить себя где и как ему угодно, в поисках своей дозы порочного томления, чтобы во время близости с Богданом было на что переключиться.

А переключиться есть на что, и дело тут даже не в молодости, отчаянности, горячности любовника, как и не в том, что всем этим давно не владеет мой жених. Причина во мне. В азартной жажде наказать Марка, хотя в мстительной погоне грань понимания стирается, истязая и доводя до сумасшествия в первую очередь меня, а уже потом объект мщения.

От нахлынувших мыслей во рту сухо и сладко, будто требовательные алчные губы Живилова испили меня до дна, высосав в последнюю нашу с ним встречу всю душу, и восполнили пустоту томительной тоской. А та не проходит, лишь сильнее проникает, заражая меня изнутри патологической привязанностью, которую не получается вытравить даже работой.

— Дарина Максимовна? — молоденькая медсестра Людочка втискивается в кабинет, сжимая в руках небольшую коробочку. — У нас пациент, — поймав мой неодобрительный взгляд, девушка не спешит отступать, с нездоровым энтузиазмом продолжая вводить меня в курс дела. — Знаю, приём окончен и он не по записи, но тут точно судьба! Представляете, — щебечет она восторженным голосом, оставляя дверь слегка приоткрытой. — Даже с конфетами угадал. Ваши любимые принёс — «Маска».

Такие познания моих вкусовых пристрастий доступны не многим, а значит не сложно догадаться о каком непрошенном госте идёт речь, тем более что сам он терпением не отличается и одновременно со стуком, входит в кабинет.

— Добрый вечер. Разрешите?

— Да, проходите, — цежу сквозь зубы, из последних сил удерживая на лице дружелюбную улыбку. — Присаживайтесь.

Марк тут же расслабленно опускается на стул, всей своей позой выражая, что ситуация полностью в его власти. Захочет — ограничится малой кровью, а захочет всю душу под ноги вытряхнет. Ловко подцепив длинными пальцами бейдж, он вчитывается не столько в надпись на нём, сколько в эмоции, играющие на дне моих глаз. И те очевидно удовлетворяют его настолько, что он заговорщицки прикусывает нижнюю губу.

Нет, я не растеряна, максимум слегка удивлена, но не выдавать же эмоций перед неосведомленной медсестрой! Личное должно оставаться личным. Этого, наверное, только клоун Марк не понимает, продолжая артистично играть роль случайного пациента.

— Дарина Максимовна, — протяжно выдыхая мои инициалы, он словно впервые пробует на вкус сочетание имени и отчества. Даже не сомневаюсь, что Марк в курсе, в какой раздрай погрузил меня своим визитом. Самодовольная усмешка и вкрадчивый взгляд подстёгивают сердцебиение горячей искрой. Хочешь не хочешь, а играть придётся по его правилам.

— Ближе к делу, пожалуйста. На что жалуетесь? — спешу вывернуть разговор в нужное русло, продолжая суетно перебирать медкарты, и тщетно прячу дрожь в пальцах, вырывая из блокнота чистый лист для записей.

— Понимаете, я женат и жену свою очень люблю, — вальяжно навалившись локтями на стол, Марк придвигается непозволительно близко, компрометируя меня в глазах затаившей дыхание медсестры. Касаясь широкой ладонью моего вдруг похолодевшего запястья, он скользит пальцами по плетению серебряного браслета и словно невзначай дотрагивается до потерянного четырёхлистника — найденного и присвоенного мною много лет назад. — А ещё я очень дорожу своим браком, но нимфоманку, которую я недавно подвозил, наличие кольца ничуть не смутило…

С трудом взятое под контроль спокойствие как по щелчку взрывается вспышкой злости. Но несколько глубоких вдохов недюжинным усилием возвращают её под рёбра, позволяя мне наконец-то холодно улыбнуться, а после и высвободить руку из плена.

— Приём окончен десять минут назад. Вы здесь исключительно благодаря сердоболию Людмилы. Я предлагаю оставить шутки для другой обстановки и заняться непосредственно тем, за чем Вы пришли, а именно лечением. Повторюсь — что вас беспокоит? Помимо беспорядочных половых связей.

Лицо Марка каменеет, пресекая любую попытку забраться к себе в мысли или хотя бы уловить реакцию. Слегка наклонив голову и поигрывая челюстью, он разглядывает меня, словно видит впервые, чем только усиливает причиняемый дискомфорт.

— У меня был незащищённый половой акт, — доверительно понизив голос, он косится на Людочку, которая услышав его признание, тут же заливается краской. — Теперь очень переживаю. А вдруг заразу подхватил?

«Сволочь» вертится на языке, усиливая желание придушить его трубкой от стетоскопа, но я оставляю приятные фантазии на потом и вежливо продолжаю наигранный приём. Не стоит радовать Марка проявлением истинных эмоций.

— Зуд, жжение, боль, — бесстрастно перечисляя симптомы, по возможности игнорирую глумливую ухмылку, подергивающую уголки его губ. — Людмила Юрьевна, выпишите направления на общие анализы крови и мочи. И оформите приём к венерологу.

— Я уже выключила систему, теперь придётся через регистратуру, — с подозрительной бодростью отзывается девушка. — Прямо сейчас схожу и зарегистрирую приём.

— Она ведь не вернётся, да? — устало спрашиваю, как только за медсестрой закрылась дверь. — Сколько ты ей заплатил?

— Побойся бога, Власова. Я взятки не даю и всегда играю по-честному. И не нужно так смотреть — конфетки намёк. Скажи, сколько ещё у тебя припасено масок? Лживая женщина, коварная охотница за богатыми старпёрами, необузданная любовница, — перечисляет он, неотрывно глядя мне в глаза, будто душу вынимает и в конце метко, расчётливо добивает: — А верность среди них есть?

— Есть, только не про твою честь. Ты мне никто, чтобы я тебе верность хранила, — удивляюсь аналогии, которую Марк провёл, сравнив меня с двуличной лицемеркой. И это при всём том, что сам напропалую обманывает людей, совершенно не мучаясь угрызениями совести.

— А Старков как бы не в счёт получается. Не я, так другой будет причиной ветвистого аксессуара на его седой голове. Так что ли?

— Откуда столько заботы? — струной выпрямив спину, вскакиваю с места и направляюсь к выходу. Пока свидетелей нет, нужно скорее закончить этот театр абсурда и выставить за дверь охамевшего лицедея.

— Стой, — угрожающе рявкает он, не боясь, что нас могут услышать.

— Не подумаю, а ты меня не заставишь.

Марк следует моему примеру, всем своим видом источая праведную ярость. А у меня почему-то мурашки по позвонкам от твёрдости, с которой он чеканит шаг, испепеляя взглядом в надежде, что я одумаюсь и решусь подчиниться. Марк любитель без спроса навязывать свои правила, но заметив мою попытку выйти в коридор, ловко меняет тактику.

— Ошибаешься, — его самодовольный ответ тонет в резком грохоте закрывшейся двери.

— Прекрати устраивать цирк. Прошу тебя, уходи-и-и, — последние слова обрываются стоном, смешиваясь с запахом его туалетной воды, насытившей воздух головокружительным соблазном, как только стёрлось разделяющее нас расстояние. — Или дай уйти мне.

— Не могу, ты не назначила мне лечение, — в кабинете становится зябко от леденящего жилы голоса. Не для того он затеял этот фарс, чтобы выпустить жертву, не наигравшись сполна её смятением.

— Марк, ты абсолютно здоров. С головой есть, конечно, проблемы, но это не моя специфика. Не задерживай меня, — сдвинуть Живилова с места и даже обогнуть, чтобы избежать принудительной близости при всём желании не получилось бы, поэтому я терпеливо жду, когда он сам снизойдёт до голоса совести.

Да, наивно, но мало ли?

— Дарина Максимовна, вы давали клятву Гиппократа и не можете бросить меня умирать.

— Ты не умираешь, Живилов. Ты с жиру бесишься. Привык получать все, что тебе хочется, а тут такой щелчок по носу. Смирись.

— Это не по-человечески, Дарин, — продолжая саботировать всё мною сказанное, Марк расплывается в улыбке Чеширского кота, неумело пряча за ней тихий ропот. — Собак больных и то не выгоняют на улицу.

— Я могу тебя усыпить. Так и в правду будет гуманнее. Или кастрировать. Нет яиц, нет проблем.

Зажатая в угол, я продолжаю игнорировать его негодование и внешним спокойствием невольно распаляю в нём дух азарта, который всегда пёр из Марка впереди здравого смысла. Как следствие возбуждающий взгляд опускается на мои полуоткрытые губы, а потом ещё ниже, задерживаясь на вырезе белого халата, чтобы затем скользнуть к талии. Но уже не пылким взором, а крепкими ладонями, заставляя тело предательски откликнуться на его прикосновения.

— А знаешь, Власова, мне тебя даже жалко. Вот ты высмеиваешь меня, а сама при этом спишь со стариком. Не тошнит от его ласк? Нет? Со мной ведь наверняка по-другому — не так пресно и уныло. Уверен, если я предложу, ты с радостью согласишься всё повторить.

— Ты себя переоцениваешь.

— Серьёзно? — сощурившись, Марк тянется к моим губам, лишь слегка касается их дыханием, затем меняет траекторию, чтобы вкрадчиво выдохнуть на ухо: — Проверим? Хватит ломаться, мы оба этого хотим. Хочешь, я сниму квартиру, и никто не помешает нам шалить.

— Лети домой Карлсон, шали с женой. Я не собираюсь потакать твоим капризам.

— Тогда хорош носить чужое, — недобро сверкнув глазами, Марк грубо срывает проклятый кулон, главную причину своего визита. — Даже такую безделицу нужно заслужить.